Живу я в одной спешке

№ 2026 / 42, 23.10.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

Летом 2026 года я чуть ли не перед самой поездкой в город своего детства – в Магадан получил письмо с Колымы от молодого исследователя Руслана Фирсова. Он сообщил, что взялся за диссертацию по истории магаданской печати, но сразу столкнулся с отсутствием в архивах и библиотеках материалов о людях, стоявших у истоков колымского книгоиздания. Куда этот энтузиаст только не обращался, даже в Центральный архив ФСБ, но отовсюду ответы ему приходили весьма неутешительные. Он спрашивал: поскольку я одно время тоже занимался этой темой, то где бы я посоветовал ему поискать нужную информацию. К своему письму Руслан приложил короткий ответ из ФСБ о судьбе одного из зачинателей магаданского книгоиздания Роберта Апина, в котором о самой судьбе говорилось всего несколько слов.

Естественно, мне вспомнились свои поиски и свои находки об Апине.

 

С чего начать? Видимо, с тех справок, которые я ещё в 1982 году обнаружил в архиве объединения «Северовостокзолото» (в этот архив после ликвидации «Дальстроя» попали анкеты на десятки тысяч людей, осваивавших Колыму в 30–40-е годы). В частности, в коробке 51 этого архива я обнаружил дело и Апина за номером 6592, которое состояло из 25 листов, и почти половину этого дела занимали всевозможные анкеты и личные карточки.

Приведу сделанные мною в том 1982 году некоторые выписки. И начну с личной карточки, заполненной Апиным на второй день после его прибытия в Магадан – 7 сентября 1935 года.

 

«1. Фамилия: Апин

2. Имя и отчество: Роберт Августович

3. Год и месяц рождения: 9 августа 1892 г.

4. Место рождения: Лифляндская губ.

5. Национальность: латыш

6. Социальное происхождение: рабочий

7. Отношение к воинскому учёту: состою на учёте по должности старший инспектор

8. Член профсоюза и номер членского билета: –

9. Специальность: партийный и политработник

10. Партийность и номер партбилта: член ВКП(б) № п.б. 51040 [Тут надо бы уточнить, что членом партии Апин был с 1912 года. – В.О.]

11. Производственный стаж: 28 лет

12. Образование: окончил экономическое отделение Советского права 1 МГУ

13. Семейное положение: женат

Состав семьи и адрес её в настоящее время: мать, жена и сын. Москва, Глазовский пер., 7, кв. 17.

14. Кто из родственников находится в Колымском районе: Родственников в Колымском районе нет

15. Время прибытия в Нагаево: 6 сентября 1935 г.

16. Откуда прибыл: из Москвы

17. Основание приезда: приказ по Московскому представительству «Дальстроя»

18. Где заключён договор: в Москве

19. В качестве кого принят на работу: в качестве редактора газеты «Советская Колыма»

20. На какой оклад: 1200 руб. в месяц

21. Адрес постоянного жительства: Москва, Глазовский пер., 7, кв. 17» (архивный шифр привожу старый: дело 6592, л. 1).

 

Из других хранившихся в деле 6592 справок я выудил кое-какие подробности о службе Апина в царской и Красной армиях. Но почти ничего не нашёл о том, в какой среде Апин вырос, чем занимался до ухода в армию и кто в детстве и юности оказал на него наибольшее влияние.

Кое-что мне прояснила вдова Апина – Зелма Яновна Драудыня. Я её весной 1981 года разыскал в пансионате старых большевиков «Коммунар», который находился на окраине Риги на улице Берга/Бергю, 160 (кажется, там рядом находилась конечная остановка автобуса номер один) и потом в течение трёх лет в каждый свой приезд в Латвию обязательно её навещал, а в промежутках между моими приездами мы обменивались обстоятельными письмами.

 

 

Зелма Яновна ещё раз уточнила дату и место рождения своего мужа: 9 августа 1892 года, хутор Дравниеки, Яунгулбенская волость, Валкский уезд, Лифляндскаягуберния. Потом она прислала сведения о родителях Апина. Приведу выдержку из её письма от 4 января 1982 года.

«Отец <Апина> – Август Павлович, рождения 1864 г., умер в Москве в 1924 году, крестьянин, рабочий завода «Пирвиц в Риге с 1912 года до начала империалистической войны <…> Мать – Юлия Ивановна [Манссара. – В.О.] рождения 1865, умерла в 1943 г.».

В семье Апиных было три сына и дочь. Старший Арвид – 1891 года рождения. Роберт – средний. Младший, 1899 года – Карл. Дочь звали Эльвира. Она была 1895 года рождения.

Вопрос: так всё-таки Апины были крестьянами или рабочими? Драудыня уточнила: до 1903 года отец Апина занимался сельским трудом на хуторе, а потом вынужден был перебраться в другой район.

«Он, – написала мне вдова Роберта Апина, – не сам ушёл с земли Дравниеки, а ему отказал в аренде за задолженность барон «Транзё». Этот барон следил за Августом Апиным, который дружил с крестьянами-вольнодумцами».

Выгнали семью Августа Апина с хутора в 1903 году. Но его потом приютил родной брат. А в 1912 году Август Апин устроился в Риге токарем машиностроительного и чугунолитейного завода «Пирвиц».

К слову, в 1912 году, по словам Драудыни, в Ригу переехали и два сына Августа Апина: Арвид и Карл.

«Они, – написала мне Драудыня, – крестьянские парни. Когда в Ригу приехали в 1912 году, то не имели профессии и были заняты на случайных работах».

А Роберт Апин? Из хранившегося в Магадане архива объединения «Северовостокзолото» я узнал, что он в 1907 году окончил четырёхклассное городское училище и потом четыре года работал в Риге штукатуром-орнаменталистом и маляром, получая в месяц от сорока до пятидесяти рублей. А в 1913 году его призвали в царскую армию.

Уже в 1935 году Роберт Апин, отвечая на вопрос анкеты «Часть войск, последний бывший чин и занимаемая должность в старой армии», указал: «5. Земг<альский>Лат<ышский>стр<елковый> полк, старший разведчик (ст. унтер-офицер» (дело 6592, л. 12). Но в другой справке я нашёл весь список частей, в которых Апин служил до гражданской войны:

«С 1915 по 1916 – рядовой в 163 лат. пехотном полку.

С 1916 – в 5 Земг<альском> лат. полку – ст. разведчик

С марта 1917 г. – ст. разведчик 5 Земг<альского> лат. полка по выборным должностям, член парткома полка и председателя полк. комитета» (дело 6592, л. 20).

Вот бы разузнать, каким Апин был в первую мировую войну полковым разведчиком. Но пока удалось обнаружить, что в 1915 году он «за неисполнение приказа офицера» один месяц провёл в дисциплинарном порядке в одиночке (дело 6592, л. 20).

Ещё одна подробность: когда началась Первая мировая война и немцы подошли к Риге, завод, на котором работал отец Апина, был эвакуирован в Харьков. Переехали тогда в Харьков и родители Августа. А на новом месте старших Апиных вскоре постигло большое горе: от тифа скончалась их дочь Эльвира.

Тут ещё следует добавить: Апин с детства владел латышским и русским языками и отчасти немецким языком.

Теперь о том, где и как Роберт Апин встретил бурный семнадцатый год и чем занимался в гражданскую войну. В одном из анкетных листов он написал:

«С марта 1917 г. – член парткома и председатель полкового комитета 5 Латышского полка. С Октябрьской революции по апрель 1918 – в 5 лат<ышском> коммунистическом красногвардейском отряде».

Важная деталь.

«В дни Октябрьской революции, – подчеркнул Апин в одной из справок о себе (я нашёл её в бывшем архиве объединения «Северовостокзолото»), – в качестве председателя полкового комитета руководил обезоруживанием контрреволюционных частей по железнодорожной линии Рига–Валк. В гражданскую войну участвовал как комиссар в составе латышских частей на Восточном, Западном и Южном фронтах».

Что к этому можно добавить? В 1982 году Зелма Драудыня познакомила меня с воспоминаниями Юлиоса Юлианса (Юлием Балодисом), написанными ещё в августе 1961 года (сам автор тогда жил на одном из хуторов в Крустпилсском районе Латвии). И вот что я вычитал и выписал:

«У меня дальнейшая общая работа с Р.Апиным происходила во время подготовки и проведения Октябрьского переворота в октябре 1917 года. Наш 5-й Земгальский латышский полк тогда находился в армейском резерве 12-й армии Рижского фронта в окрестностях Арциемс у узкоколейной железной дороги Валмиера – Айнажи. Нам в нашей первой роте 5-го лат. полка пришлось обезоружить и арестовать как явных контрреволюционеров почти всех господ офицеров, начиная с командира роты штабс-капитана Бебриша, за исключением прапорщика тов. Крастыня, который и был избран командиром нашей роты.

Сколько я помню, всю руководящую работу по обновлению надёжным комсоставом всего 5-го Земг. лат. стр. полка, равно и как по снятию и аресту явных контрреволюционеров господ офицеров, а также по сплочению рядовых стрелков всего полка в 5-м Земгальском лат. стрелк. полку возглавляла и проводила тройка: Адольф Редер как председатель полкового полка, Роберт Апин как председатель парт. комитета парт. орг-ции полка и тов. Апист, как первый комиссар полка. Это в своих воспоминаниях подтверждает и А.Редер.

Скоро после Окт. переворота я был командирован на 1-й Общеармейский съезд по демобилизации армий, происходившим в Петрограде. До середины января 1918 года поэтому я был оторван от дел 5-го З. лат. полка. Когда в январе я снова вернулся в свой полк, он всё ещё стоял в окрестностях того же Арциема. И снова возобновилась моя совместная работа с Робертом Апиным. Тов. Апин тогда руководил всей парт. работой в 5-м З. лат. стр. полку. В нашей роте парт. работу возглавлял тов. Я.Элферт. О том, что будто бы Р.Апин тогда был председателем полк. комитета 5 Зем. лат. полка, как это утверждает в своей статье Г.Матсон, как-то не увязывается с моими данными: во-1-х, документ о моём делегировании на Первый общеармейский съезд по демобилизации был подписан председателем комитета тов. Балтыньш, который был председателем полкового комитета 5-го Земг. полка вплоть до демобилизации его 30 апреля 1918 года в Бологое. Но руководящую роль по полит. работе в полку тогда имел Роберт Апин. Ближайшими товарищами и помощниками Апина по полит. работе в полку были Я.Элферт, Балтыньш (предс. пол. комитета), Теодор Зекке и Я.Лундер.

Помню, что приблизительно в конце января 1918 г. наш 5-й полк был переброшен из окрестностей Арциема в город Валк для несения гарнизонной службы и поддержания рев. порядка. Здесь полк находился вплоть до немецкого наступления в феврале 1918 года и оккупации ими всей Прибалтики. Отступая с боями, наш полк тогда сильно пострадал. Особенно пострадала наша первая рота, большую часть которой немцам удалось обойти и взять в плен. В плен к немцам попал и командир роты Крастынш, председатель ротного комитета также Крастынш, а также Я.Элферт, который был избран фельдфебелем первой роты. Это мне, в 1920 году, при встрече сообщил сам тов. Элферт, когда я с ним вновь встретился под Каховкой в Таврии, когда тов. Элферт был уже военным комиссаром Второй бригады Лат. дивизии.

Самое тесное содружество с Р.Апиным у меня было в период от марта до июля 1918 года в г. Бологое, где после захвата немцами Прибалтики и заключения Брестского мира разместился наш 5-й З. лат. стр. полк. Так же 31-го марта наш полк демобилизовался и 1-го апреля 1918 года вновь организовался на добровольческих началах как 5-й лат. сов. стр. полк Лат. сов. стр. дивизии, а впоследствии в 1919 году – как 5-й Особый лат. сов. стрелковый полк.

Кроме той работы, которую Р.Апин тогда непосредственно вёл по организации 5 лат. сов. стрл. полка уже как комиссар 2 бригады Лат. дивизии, штаб которой находился в Бологое, причём во 2-ую бригаду тогда входили 4, 5, 6 латыш. полки – хотя 4-й полк тогда находился в Москве, а 6-й – в Петрограде, – Роберт Апин тогда был ещё членом Исполкома Бологовского уездного и гор. советов и принимал как представитель Исполкома самое активное участие в работе Бологовского уездного военного комиссариата, воен. ком. которого в то время был тов. Пютсен. Несмотря на чрезвычайную загруженность работой, Роберт Апин тогда уделял внимание и теоретической учёбе партийцев 5-го лат. советского полка и сам руководил теоретическим кружком парторганизации полка».

Что к этому надо бы добавить? Я нашёл послужной список Апина в советское время. В одной из справок кадровики указали практически все перемещения Апина после октябрьских событий 1917 года. Читаем:

«1. 5-й Земг<альский> Лат. стр. полк – председатель полкового комитета и парткома – Х.1917–V.1918

2. 2 лат. стр. бригада – комиссар бригады – V.1918–VII.1920

3. Лат. стр. дивизия – комиссар дивизии – VII.1920–I.1921

4. 52 стр. дивизия – комиссар дивизии – I.1921–IV.1921».

От Зелмы Драудыни я узнал, что в гражданскую войну случилось со старшим и младшим братьями её мужа.

«Оба они, – сообщила она мне в январе 1982 года, – служили добровольцами на Южном фронте и погибли геройской смертью от банд Махно. Они служили оба на одном бронепоезде «Победа или смерть» и оба погибли летом 1920 года».

 

 

После гражданской войны Роберт Апин занял должность старшего инспектора штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Но о том, что он в этом качестве делал, сведений пока обнаружить не удалось.

В Москве Апин одно время жил в коммуналке вместе с отцом и матерью на Малой Бронной. Его соседом по квартире был фронтовой товарищ Жан Лундер. Тот к тому времени женился. А Апин ещё был холост. И в какой-то момент он не удержался и приударил за женой друга – Полиной. Когда Лундер это заметил, то чуть не избил товарища. В итоге в 1923 году Апин съехал на другую квартиру: ему дали комнату в коммуналке в Глазовском переулке.

Ну а с Зелмой Яновной Драудыней Апин связал свою судьбу в 1924 году. Он тогда работала секретарём архива в московском институте Маркса-Энгельса. Правда, свои отношения Апин официально регистрировать с ней не стал.

Видимо, в том же 24-м году Апин поступил на экономическое отделение факультета советского права в 1-й МГУ. Но учился он, видимо, без отрыва от работы. А диплом ему выдали уже в 1927 году.

Кстати, а какая тогда у Апина была основная работа? Вплоть до июня 1935 года он занимал должность старшего военно-политического инспектора в Наркомате обороны СССР.

К слову, службу в Наркомате Апин совмещал с общественной деятельностью. Он входил в правления нескольких обществ. В частности, в 1929 году его избрали председателем Центрального бюро секции бывших латышских стрелков при Центральном совете Осоавиахим.

Кроме того, Апин немало времени посвящал изучению истории латышских стрелков. В первой половине 30-х годов им были написаны на латышском языке и напечатаны статьи «Бои Латышской стрелковой дивизии на Перекопском перешейке» (журнал «Целтне», 1931, № 12), «Латышская дивизия на врангелевском фронте» (сборник «Латышский революционный стрелок», том 1, 1934), «Вторая латышская бригада в борьбе за Советскую Латвию» («История латышских стрелков», том 2, 1934), «По боевым дорогам латышских стрелков на врангелевском фронте» (сборник «Защити землю Советскую», 1935). А вообще он планировал подготовить что-то типа монографии о боевом пути красных латышских стрелков.

С кем из фронтовых товарищей Апин, когда работал в Наркомате обороны, поддерживал дружеские отношения? Прежде всего с Адольфом Редером, который работал в системе Наркомата внешней торговли, сотрудником НКВД Мартином Цинисом и Геральдом Матсоном (а тот одно время учился в Академии имени Жуковского). Я знаю, что и магаданский писатель Николай Козлов, и Зелма Драудыня не раз встречались с супругами Редер и Матсоном и даже смогли подбить их на воспоминания об Апине. Какие-то фрагменты этих работ Друдыня в разное время переправила мне (что-то – в виде копий рассказов Редера, что-то – в переложениях Николая Козлова).

Я приведу кусочки из воспоминаний Адольфа Редера и его жены Ольги. Читаем:

«Роберт Апин не отличался ни тщеславием, ни честолюбием. Он всегда был скромным. На первый взгляд, Роберт Апин производил впечатление человека как бы удивительно спокойного, тихого и уравновешенного, пожалуй даже немного флегматичного. Он обладал довольно-таки медленными движениями походкой. Говорил он довольно тихо, но имел привычку жестикулировать руками, когда разговаривал, или же когда рассказывал товарищам какие-нибудь забавные истории. И в то же время он был как-то по-своему очень весел – воодушевлён.

На самом же деле Роберт Апин был очень интересным человеком. По природе он был общительным. Быстро сходился с людьми, у товарищей пользовался большой любовью и уважением. Это была довольно-таки своеобразная натура. О нём можно сказать, что он был таков и в то же время не таков.

Роберт Апин был среднего роста, стройного и крепкого телосложения. Имел голубые глаза с чуть зеленовато-серым оттенком. Взгляд у Робиса [так звали Апина близкие и друзья. – В.О.] был ясный и спокойный, немного улыбающийся. Иногда в этой улыбке проскальзывали едва уловимые иронические искорки…

Его, пожалуй, нельзя было назвать красивым в обычном смысле понимания этого слова. И в то же время черты лица Робиса, его манера держаться были какими-то особо привлекательными.

В 1917 году он, как и большинство стрелков, ходил стриженным под «нулёвку». Да и в последующие годы, когда Адольф Редер вновь встретился с ним в Москве, Роберт ещё продолжал стричь себе волосы коротко. В отличие от своих фронтовых товарищей, которые любили принаряжаться, Робис очень мало заботился о своей внешности, хотя ходил всегда опрятно одетым. Он всегда оставался верным своему серому френчу и паре чёрных брюк, пока не износил их чуть не до дыр. Летом же Роберт частенько носил белые или защитного цвета рубашки (кажется они назывались толстовками косоворотками). Носил он эти рубашки навыпуск с поясом.

Уже несколько позднее (в тех же двадцатых годах) Роберт стал отстриживать себе волосы. Волосы у него были мягкие и не особенно густые. Носил он их неглубоким пробором. Появился у него и чёрный костюм, сорочки и цветной галстук.

Он был достаточно цельной натурой и умён, чтобы не любоваться своей внешностью. С причёской Роберт ходил обычно зимой. В летнее время он стригся коротко под машинку и от его причёски (которая, кстати сказать, ему шла) не осталось и следа.

У Роберта не было никаких особых, свойственных ему жестов. Он внешне был во всём какой-то ровный. Не было у него также каких-либо постоянно употребляемых выражений, крылатых словечек. Хотя чувство восприятия юмора в нём было очень развито. Выслушав какую-нибудь забавную историю, он никогда не хохотал. Он как-то умел смеяться лишь глазами… они у Робиса были действительно какими-то особенно выразительными, вернее, говорящими…

У Апина всегда было в запасе много забавных и оригинальных анекдотов и разных наблюдений, взятых из самой жизни.

Роберт Апин жил в коммунальной квартире в Москве на Глазовском переулке.

Так однажды Роберт рассказывал Редеру неповторимо-комичный эпизод, как его соседка готовит обед. Стучит, говорит он, молотком по отбивной котлете и поёт «Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов»… Ударит ещё раз-другой по куску мяса и припевает «это есть наш последний решительный бой»…

Встречался Робис с Редером часто. Он частенько забегал к Адольфу и его жене Ольге после работы. А по воскресеньям чаще заходили оба с Мартыном Цинисом. Причём приходили они уже с утра. Иной раз так рано, что заставали Редера ещё в постели.

Несмотря на свою медлительность и уравновешенность, в движениях Робис был непоседлив. Он очень любил загородные прогулки и втягивал в эти походы Адольфа с Ольгой. Зимой, по колено в снегу, а летом либо по грибы, либо – привал где-нибудь на берегу реки или небольшого озерка. Робис был большой мастер жарить шашлыки. Уже накануне какой-нибудь поездки он начинал священнодействовать над приготовлением мяса. Готовил он его по какому-то особому, ему одному известному способу. Перчил, солил и ещё что-то ворожил. Жарил он шашлык этот тоже на особых, им же приготовленных палочках. Сам разводил и костёр. Тоже по-особому. К этому костру никто не смел прикоснуться – управлял им опять-таки сам Робис. Причём был он в таких случаях как-то особенно оживлён и всё распевал: «На Кавказе есть гора, на горе долина… Севастополь видно», или же «Гули мине, гули мине, гули мине, джан, мы торгуем баклажан, гули мине джан» и т.д. Эти куплеты затем как-то «прилипли» к Робису, и он их частенько распевал. И для Робиса они приобрели особый им понятный смысл.

Бывало, как появится у нас Робис, так сразу: «На Кавказе есть гора»…

Вообще-то Робис был неспокойной души человек. И большой фантазёр. Он всегда носился с какими-нибудь идеями и планами. Редер вспоминал, как одно время Роберт усиленно агитировал его с женой поехать всем вместе на Сахалин. Всё, что только можно было найти в то время в печати о Сахалине – всё это Робисом было отыскано. Найдёт Робис какую-нибудь брошюрку и уже бежит к Редерам… Да разве только Сахалин! Стояли у Редеров на повестке дня и Ленские прииски, Камчатка, Сибирь, тайга. И многое другое… И это понятно. В особенности для поколения того периода. Были все молоды и полны энергии. А главное – не тянуло Апина и Редера к спокойной жизни, к обрастанию. Они тогда не знали, что такое цепляться за Москву, за свой насиженный угол, как это нередко наблюдается сейчас у нынешней молодёжи.

Роберт был политически грамотным, зрелым человеком. Но в то же время было у него и много ребяческого, если можно сказать наивного. Как у каждого живого человека».

Помимо основной работы и общественной деятельности, Апин находил время для живописи, театра и литературы.

«Роберт, – сообщила мне ещё в апреле 1981 года Драудыня, – очень хорошо рисовал – учился немного в студии латышского художника Вильгельма Пурвитиса (дальнего родственника по линии матери). В Литературном музее Риги имеется картина «Ветренная мельница» Роберта».

Кстати, неровно к живописи дышал и Берзин (он одно время даже учился в художественном училище).

Не чужд Роберту Апину был и театр. Он был в курсе всех постановок в ведущих театрах Москвы. И, естественно, Апин приветствовал создание в 1932 году в Москве на базе одной из студий латышского театра «Скатуве», который возглавил один из очень талантливых учеников Вахтангова – Освальд Глазунов (Глазниекс), но который замарал себя сотрудничеством с фашистами в войну.

Что тут следует отметить? В пору своего становления «Скатуве» столкнулся с нехваткой сценических материалов на революционные и современные темы. Руководство театра, зная о литературных способностях высокопоставленного сотрудника Наркомата обороны, не раз заводило с ним разговоры о возможном написании пьесы. И в итоге Апин взялся за пьесу на латышском языке об участии латышских красных стрелков в раскрытии в драматическом восемнадцатом году «заговора послов», выбрав главным героем Эдуарда Берзина.

Впрочем, Эльза Мишке в своих воспоминаниях в 1963 году утверждала, что никто из руководства театра Апина к написанию пьесы не подталкивал и что за пьесу он взялся исключительно по собственной инициативе.

«До сих пор, – писала Мишке в мемуарах, – мы знали Апина как педагога клуба, активного организатора театра и общественного деятеля, но теперь он удивил коллектив, представ перед ним и в качестве драматурга. Вспомнилось, что весь прошлый сезон Роберт Апин часто приходил на репетиции и представления спектакля Яна Райниса «Вей, ветерок». Стоило же нам поинтересоваться, чем вызван столь пристальный интерес, он, смеясь, отшучивался, говорил: учусь писать пьесу. Всерьёз это никто не воспринимал. И вот пьеса готова».

Я пока так и не выяснил, когда и при каких обстоятельствах Апин познакомился с Берзиным. Случилось это ещё в царской армии? В 1918 году? В Гражданскую войну на одном из фронтов?

Что точно известно? Когда Апин в июле 1920 года стал комиссаром Латышской стрелковой дивизии, Берзин уже был в этой дивизии начальником снабжения, и они по службе обязаны были взаимодействовать. Но наверняка они близко соприкасались ещё раньше, скажем, осенью 1919 года в Орловско-Кромском сражении. Ну а в 1931 году Апин присутствовал на пуске первой очереди Вишерского целлюлозно-бумажного комбината, который строился под прямым руководство Берзина.

Как работал Апин над своей пьесой? Зелма Драудыня мне рассказывала, что поначалу муж писал свою пьесу тайно и в основном по ночам. Когда она однажды заметила, как Апин над чем-то в поздний час корпел, и поинтересовалась, что тот писал, супруг сослал я на неотложные деловые бумаги по службе. Про пьесу Апин впервые своей жене сказал лишь в конце 1932 года, а потом первый вариант он показал своим близким друзьям – супругам Редерам.

Основной текст пьесы был завершён в начале 1935 года. Но сразу встал вопрос: как назвать вещь? Поначалу Апин собирался пьесу назвать так: «Дипломаты без маски». Потом появилась идея вынести в заголовок имя главного героя: «Командир Берзе». Но и этот вариант ему не понравился.

Короче, Апин всю весну 1935 года перебирал возможные варианты: «Стрелки и дипломат», «Внутренний фронт»… Уже отчаявшись что-либо выбрать подходящее, Апин вдруг услышал в коридоре голос друга Адольфа Редера. Зелма Драудыня тихо объясняла тому, над чем муж ломал голову. Редер собрался уходить, чтобы не мешать, но Апин позвал его к себе. Тот, заходя в комнату и протягивая руку, поинтересовался:

– Ну, рассказывай, какую ты авантюру придумал?

Апин от неожиданности присел, а после стал энергично жать другу руку, ведь тот подсказал ему самое точное название пьесы: «Авантюра». Это слово так и подчёркивало, что иностранные послы, задавшись целью свергнуть в России Советскую власть, пошли на авантюру.

О реакции артистов «Скатуве» на пьесу Апина я прочитал в мемуарах Эльзы Мишке:

«Коллектив воспринял пьесу с большой признательностью и громкими аплодисментами. О.Глазниекс предложил подготовить «Авантюру» к заключительному представлению сезона и сам взял на себя роль режиссёра. Мы были в восхищении, что словно «по щучьему велению» разрешился самый трудный вопрос нашего репертуара. Можно ли было мечтать о более подходящей пьесе для театра, рассказывающей о латышских стрелках?»

Апин, как рассказывала мне Драудыня, старался принять личное участие почти во всех репетициях. Не один вечер он провёл с Янисом Балтаусом, которому поручили играть главную роль Берзы. Апин подробней рассказывал артисту о Берзине – прототипе главного героя пьесы. В спектакле Апин очень хотел увидеть Берзу именно таким, каким был его прототип в реальности в то трудное время: молодым, ему ещё не исполнилось и двадцати четырёх лет, беспартийным, точнее – формирующимся коммунистом. Чтобы артисты лучше могли представить время ликвидации восстания левых эсеров, обстановку, характерные исторические детали, Апин помог организовать встречу труппы театра со стрелками – участниками тех событий. На одну из репетиций автор привёл и жену Берзина – Эльзу Яновну, которая ненадолго приехала из Магадана, где её муж возглавлял трест «Дальстрой». Рассказывая о Берзине, она припомнила, что уже в том 1918 году Эдуард Петрович носил небольшую бородку. Балтаус как раз решительно не хотел играть Берзу с бородой, боясь излишней солидности, но после встречи с женой Берзина своё мнение изменил.

Много споров вызвало у артистов сценическое воплощение образа Акментина, коммуниста, председателя дивизионного комитета. В Акментине артисты увидели Апина, точнее не столько увидели, сколько внушили себе. Им непременно хотелось, чтобы Акментин во всём походил на автора пьесы, даже своей внешностью. И лишь решительные возражения самого Апина удержали артистов от такой трактовки образа председателя дивизионного комитета, поняв, что тем самым поставят автора в неудобное положение.

Премьера «Авантюры» состоялась в «Скатуве» летом 1935 года. Но в афише автором пьесы был указан не один Апин. Рядом с ним стояла фамилия ещё и Конрада Иокума.

Впоследствии встал вопрос: кого же считать основным автором «Авантюры»? Одно время ходили разговоры, что Апин лишь собрал материал, а в литературную форму его облекал Иокум. На чём основывались эти разговоры? Мол, Апин ранее литературным трудом не занимался, а Иокум шесть лет редактировал газету «Латышский крестьянин», потом работал в латышском издательстве «Прометей», а в 1929 году у него выходил сборник военных рассказов «Приказ № 325».

Я в начале 1982 года попросил все эти разговоры прокомментировать Зелму Драудыню. Вот её ответ:

«Пьесу писал Роберт один, 1927-1935 г. Иокуму не был известен героический подвиг Эд. Берзина. Но об этом знал Роберт – друг Берзина. Они работали вместе в военном штабе. Роберт тогда и задумал использовать тему. Писал один. А когда пьеса была готова, пришлось иметь в виду и художественную сторону, и редактора издательства «Прометей» Иокума. Тогда и началась совместная работа, а Роберт согласился поместить Иокума вторым автором. В рижском музее литературы им. Райниса имеется фото рукописи – автографы выполнены рукою Р.Апина».

К слову: в первой половине 30-х годов Апин работал и над другими пьесами. По словам Зелмы Драудыни, она уже в 60-е годы передала Литературному музею имели Райниса в Риге хранившиеся у неё наброски пьес Апина на латышском языке «Пленник» и «У моста». А вообще Апин, по словам Драудыни, хотел на основе пьесы «Авантюра» написать о Берзине роман «Верность» и даже начал работать над отдельными сценами, но потом отложил эту работу до лучших времён.

Вернусь к «Авантюре». Апину удалось заполучить на премьеру спектакля этой пьесы в театре «Скатуве» своего главного героя – Берзина. Драудыня мне рассказывала, что Берзину спектакль очень и очень понравился. И, видимо, вскоре после спектакля Берзин сделал Апину предложение переехать на работу в Магадан.

Официально Берзин позвал Апина на должность редактора газеты Дальстроя – «Советская Колыма». В этом издании к тому времени сложилась просто аховая ситуация. Профессионалы газетного дела отсутствовали. За редактора там какое-то недолгое время оставалась некая Елизавета Емельянова, которая раньше работала народным судьёй в Туле.

Апину предстояло укрепить газету журналистскими и техническими кадрами, а в перспективе наладить в Магадане и книгоиздание.

Кстати, первая книга в Магадане вышла в 1934 году – ещё до Апина. Это был сборник «Колыма» из семнадцати небольших статей. Его издали под редакцией главного политработника Колымы Владимира Репина, помощника начальника Дальстроя по экономике Льва Эпштейна и прибывшей в Магадан вслед за ссыльным мужем организатора краеведческого движения в крае Лидии Наровчатовой (матери будущего поэта Сергея Наровчатова).

Но тут надо честно сказать, что лично Берзину, который и позвал Апина в Магадан, пресса и книгоиздание какое-то время были безразличны. Он не считал выпуск на Колыме газеты важным делом и по первости местную редакцию держал на голодном пайке. В какой-то момент из-за нефинансирования дальстроевская газета даже не выпускалась. И Апин, судя по всему, ему понадобился не столько как редактор, а в другом качестве. Каком?

Дело в том, что Кремль, когда создавал Дальстрой, определил его как особый трест и вывел из подчинения местным партийным и советским органам. Берзин получил в Магадане полномочия как представителя партии, правительства, НКВД и прочих органов. Он стал главным человеком на громаднейшей территории. Но, естественно, такое положение дел устраивало не всех. Некоторые силы пытались установить в Магадане над Берзиным контроль, в частности, по партийно-политической линии. Берзин обо всём этом догадывался. Он даже знал, кто пытался в Магадане отслеживать все его шаги. И ему хотелось этих людей если не совсем нейтрализовать, то хотя бы существенно ослабить их влияние. Апина Берзин собирался сделать неформальным политическим комиссаром в Дальстрое и, по сути, замкнуть на него всю партийно-политическую часть работы.

 

 

Официально договор с Апиным руководство Дальстроя заключило в Москве 9 августа 1935 года. Дома на семейном совете было решено, что в Магадан он отправится один, а жена, сын и мать останутся в Москве.

Ещё в дороге Апин начал писать письма своему сынишке Леониду. Их уже в начале 80-х годов включила в свою книжку латышская журналистка Ингрида Гривцова. По моей просьбе часть этих писем тогда же перевела Зелма Драудыня (кстати, я тогда один из экземпляров этой книги отослал в Магаданскую областную библиотеку им. Пушкина, и работавшая там библиографом Рита Базай позже предложила кое-какие фрагменты из писем Апина в своём переводе газете «Магаданская правда»).

Первое письмо Апин отправил сыну с дороги 19 августа 1935 года. По прибытии 6 сентября в бухту Нагаево он коротко описал сыну свои первые впечатления о Магадане.

«В городе, главным образом, ещё только деревянные здания, – рассказывал Апин. – По краям добротных тротуаров видны пни, кубарники и поросшие мхом кочки. Это и понятно, так как город начали строить только три года назад прямо в лесу. Скоро тут будут жилые дома из кирпича. Первый трёхэтажный дом закончат в этом году».

В конце письма Апин признался сыну, что его в Магадане ждёт очень много работы, и поэтому с месяц писем от него не будет.

Но Апин, несмотря на страшную занятость, второе из Магадана сыну письмо отправил не через месяц, как обещал, а уже через три дня, 9 сентября. Ну а потом Апин получил кучу заданий от Берзина.

«С 22 по 27 сентября, – написал он потом сыну в Москву, – вместе с директором <Берзиным> объездил Колыму <…> Проехал примерно полторы тысячи километров. Углубились на 70 километров от реки Колымы».

Некоторые письма Апина занимали четыре, пять и даже больше страничек. Читать и сейчас очень и очень интересно. В моём архиве сохранился выполненный Зелмой Драудыней перевод письма Апина сыну за 10 октября 1935 года. читаем:

«Лёнику.

…Письмо, которое писал вам всем троим вместе, окончил двадцать дней назад, и поэтому не удивляйтесь, что уж очень изменилось время. В тот раз было ещё совсем тепло, а сейчас дует, воя, ветер и кидает за шиворот капли дождя и снежинки. Не уставая, снег вместе с дождём падает сегодня весь день. Прошлой ночью земля замёрзла, стала белой, а с утра появился туман, съевший снег. Затем поднялся ветер, и началась настоящая музыка. Грязи здесь по уши, и без длинных сапог выйти на улицу невозможно. Даже двухлетние малыши гордо ходят в длинных сапогах.

Наш посёлок небольшой. Дома все из дерева. Выше двухэтажных нет. Сейчас кончают строить первый трёхэтажный кирпичный дом. Он и будет первым во всём посёлке. В Москве, конечно, он выглядел бы и не очень-то большим, а здесь, даже если смотреть издалека, возвышается над Магаданом. Я немножко соврал, у нас есть несколько кирпичных домов и теперь, но в них никто не живёт, это здания электростанции и авторемонтных мастерских. Улицы прямые, хотя и без асфальта. Правда, когда нет дождя, так и кажется, что они асфальтированы. По посёлку часто ездят автомашины и, ты представляешь, автобусы. Здесь автобусом можно доехать до порта, который находится в трёх километрах от нас. Средств для продвижения у нас даже больше, чем в Москве. Хотя у нас и нет трамваев, метро, но зато есть собаки и олени. Воду подвозят на оленях. Есть даже маленькая узкоколейка, по которой в посёлок доставляют дрова, да и люди по ней ездят, потому что они ежедневно отправляются из посёлка на работу за двадцать с лишним километров. О лошадях и автомобилях вообще молчу, их можно встретить на каждом шагу. Есть ещё кинотеатр, театр, школы, музей, парк культуры… Словом, всё, что нужно будущему городу. Я ходил в кинотеатр и ещё раз смотрел «Чапаева». Изображение и звук ничуть не хуже, чем в Москве.

Издаём свою газету. Я несколько номеров выслал, если захочешь, почитай и потом напиши, как понравилось. В следующий раз вышлю несколько картинок, посмотришь на наш посёлок и сопки.

Зимой здесь будет очень холодно, и все мы будем ходить в тёплых шубах и сапогах. Вокруг посёлка сопки. Когда нет облаков, очень красиво выглядят их вершины. В последние дни они все стали от снега белыми. Есть ещё небольшая речушка. Её зовут как и посёлок – Магаданка. В августе в ней очень много рыбы…

Расскажу, как лазил по сопкам. Когда взбирался на вершину, думал, что и ты бы не отказался от такого удовольствия. Ну, мы ещё полазим вместе. Вернусь, поедем оба на Кавказ и уж тогда побегаем по горам. А теперь слушай мой рассказ.

Когда со стороны посёлка смотришь на сопку, кажется, забраться на неё просто. Но как начнёшь подыматься, чувствуешь, что ошибся. Со мной это уже случилось. Несколько раз ходил по сопкам, и поначалу думалось, что никакой разницы между горами Кавказа и Колымы нет. Сопки, может быть, на Колыме только поменьше высотой. Выбрав, что пониже, я решил взобраться на её вершину.

Ещё издалека я увидел что-то похожее на дорогу, и по ней решил добираться до самой вершины, чтобы оттуда посмотреть на бухту Нагаево и Охотское море. У самого подножия натолкнулся на первое же препятствие – болото. Прыгая по кочкам, всё же преодолел его и снова оказался на дороге. По склону горы почти все большие деревья срублены для строек или на дрова, а потом года два по этой дороге никто не ездил, ибо не стало пригодных деревьев даже на дрова. Зеленеет лишь один стланик. Стланик здесь похож на кустарник, сросся, точно стена. Пролезть через него кажется невозможным. Хоть на четвереньках ползи или прыгай с ветки на ветку. Но я отыскал дорогу и, свистя, пошёл по ней. Вскоре заметил ручеёк, который местами бежал под землёй. Вся сопка как будто опоясана камнями, поэтому и ручейку легко меж ними попасть в подземелье.

День выдался тёплый и солнечный, и я надеялся, что скоро достигну цели. До вершины, мне казалось, нужно пройти метров триста-четыреста, не больше. Но вдруг дорога кончилась. Лишь пара тропинок виднелась между кустами направо и налево. Свернул налево. Однако долго идти по тропинку не удалось, и она кончилась. Что делать, куда идти? Рассчитав, что ползти через кусты придётся не так долго, дальше откроется свободная дорога, отправился вперёд. Сначала, отклоняя в стороны ветки, ещё удавалось идти по земле, но потом, когда стланик стал гуще, оставалось прыгать с ветки на ветку. Стланик не вился вверх, а тянулся к земле. Стволы и самые большие ветки однако у него толще деревьев, и когда по ним идёшь, они не ломаются. Прыгая так минут двадцать, весь вспотел и устал.

Уже подумалось, а не повернуть ли назад, но потом всё же решил обязательно добраться до вершины. Полазив ещё где-то двадцать минут, вышел на каменный склон. Стланика здесь уже нет, и взбираться теперь надо было по камням. Хотя пришлось прыгать с камня на камень, чувствовал в таком месте несравненно лучше, чем среди густого стланика. Но каменный участок оказался небольшим, он скорее напоминал горную каменную реку. А затем снова пошёл стланик.

Судя по солнцу, я держался правильного направления. Как долго ломился через стланик, не помню. Стал сомневаться, не заблудился ли. А на вершине увидел болото. Это кажется странным, но здесь вполне нормальное явление. В болоте рос похожий на иву кустарник. Вся сопка покрыта мхами, но на болте особенно, ноги как бы погружаются в мягкую подушку. После болота – снова кустарник. Пот со лба уже тёк ручьями. Наконец… Показалась вершина, и через десять минут я был у цели.

Вид оттуда открывался удивительно красивый. Была видна бухта, слившееся с небом Охотское море, по другую сторону – бухта Гертнера, а меж бухтами – полоса земли. В долине – Магадан, замкнутый сопками.

С моря подул сильный ветер. Спрятавшись под уклоном, сел и закурил. Глянул на часы и понял, что шляюсь уже более двух часов. Через два часа будет кругом темнота, нужно было спешить. Вернуться хотелось иным путём. Мне казалось, если пойду в сторону Нагаева, быстрей спущусь. Надеялся, что встречу на сей раз дорогу до самого низа.

Сначала снова шёл по камням, а потом увидел долину. Я думаю, года два назад она была выжжена. Идти было довольно-таки легко. Хотелось спуститься в долину, но, к несчастью, не нашёл туда дороги: кругом натыкался на высокие каменные скалы, по которым лезть вниз рискованно. И пришлось поэтому повернуть в сторону, откуда явился. Вновь попал в чащу стланика и, как белка, прыгал. Выйдя же, неожиданно натолкнулся на берёзы. Они не были так стройны, и ветки тянулись от самой земли. Около одной берёзы рос гриб. Только из-за скорого наступления темноты я не мог остаться здесь подольше, полюбоваться деревьями.

А дальше вновь прыгал по веткам стланика. Вокруг была такая тишина, что, останавливаясь временами, я слышал собственное дыхание. И вдруг вблизи что-то треснуло. Мелькнула мысль, не медведь ли. Всматриваясь, неожиданно совсем рядом заметил беззаботно сидящую на камне белку, грызущую орехи стланика… Но стоило мне сделать шаг навстречу, белка испугалась и запрыгнула на кустарник, откуда принялась меня разглядывать. Вблизи оказалась ещё одна белка, потом увидел ещё двух. На Колыме их очень много, и местные охотники добывают их на шубы. Долго не задерживаясь, немножко попугав белок шишками, я пошёл своей дорогой.

Назад идти куда лучше. Скоро уже был у ручья. Вниз спускался по его берегу. Иногда попадал в воду, но это нестрашно, потому что скоро достиг подножия. Часы показывали семь вечера. Начинало смеркаться. Всё моё путешествие длилось пять часов. Чувствовал себя усталым. Это было моё первое знакомство с Колымской тайной. Раньше, когда говорил, что в день от силы можно пройти по пять-шесть километров, я не верил. Теперь верю.

Целую.

Папа – Робис.

Письмо начал писать вчера вечером, т.е. 11 октября, окончил сегодня – 12 октября. Всю ночь выл ветер, а утром пошёл снег. Видимо, он больше не растает. Так что зима у нас уже началась».

В Магадане Апин поселился на улице, которая носила имя его начальника – Эдуарда Берзина, дом 6, кв. 23 (позже эта улица стала улицей Сталина, а затем – проспектом Карла Маркса).

Жил он, как утверждали работавшие с ним журналисты, очень и очень скромно.

«Мы, его товарищи, – вспоминал уже в 1964 году Алексей Костерин, – частенько подшучивали над его «монашеским» образом жизни. Он не позволял себе никакого излишества ни в одежде, ни в продовольственном снабжении».

Здесь надо напомнить, что в Магадане Апину пришлось заниматься не только газетой. Берзин поручил ему неформально контролировать всю партийно-политическую работу на Колыме. Поэтому он не вылазил из поездок по региону.

«Зимой два раза объездил север Колымы», – сообщил он родным в Москву в апреле 1936 года. А объезжал-то с какой целью? Только ради сбора материалов для газеты? Не только.

«Я являюсь председателем Партийной контрольной комиссии, – написал Апин весной 1936 года своим родным. – Работы у меня так много, что не знаю за что хвататься. О том, каковы мои дела, сделаешь заключение по данной описи:

19 <апреля> – было совещание о Стахановской декаде – моё сообщение.

20 <апреля> – партийный день учёбы – веду занятия.

21 <апреля> – участвовал в партийном собрании как председатель партийной комиссии, обсуждали последствия выпивки.

22 <апреля> – заседание партийной комиссии.

23 <апреля> – конференция читателей газеты – моё сообщение.

И так почти всегда. Пишу главным образом ночью».

Но что именно Апин тогда по ночам писал? Партийные отчёты? Передовицы в газету «Советская Колыма»? Или первые главы задуманной им о Дальстрое книги? Точно известно лишь только то, что пятого мая 1936 года в День печати Берзин вручил ему в качестве награды за ударную работу фотоаппарат «Контакт».

Сам Апин тогда буквально фонтанировал идеями. Ему мало было газеты. Уже 29 апреля 1936 года Берзин специально под него создал издательство «Советская Колыма» со штатом в несколько десятков человек (в бывшем архиве объединения «Северовостокзолото» я в 1984 году обнаружил приказ № 134 по «Дальстрою» от 29 апреля 1936 года, в котором говорилось:

«Назначить заведующим издательством по совместительству ответственного редактора газеты «Советская Колыма» тов. Апина Р.А. с окладом содержания 1600 р. в месяц» (дело 6592, лист 7).

Дальше Апин задумал журнал «Колыма» (с обязательными публикациями в нём литературных материалов) и сатирическое приложение к газете «Советская Колыма» «Осьминог».

Правда, его непосредственного начальника – Берзина тогда больше всего беспокоила не газета, а очередная партийная чистка. Ему было важно уберечь от каких-либо подозрений свою команду, и в этом большую роль он отводил прежде всего Апину.

17 сентября 1936 года Апин написал родным в Москву:

«Дела мои довольно пёстрые. Во-первых, проверку партийных документов закончили несколько дней тому назад. В связи с тем, что у нас несколько дней гостило партийное руководство Дальнего Востока, мне не пришлось ехать в Хабаровск. Я бы с удовольствием поехал. Но Борода [имеется в виду Эдуард Берзин. – В.О.] выхлопотал от начальства право послать наши акты без нашего представительства. Все так называемые летние месяцы мне было очень тяжело. Проверка, газета, партийная комиссия и т.д. Последние месяцы в газете почти не работал, поэтому и задержался второй номер журнала «Колыма».

 

 

Тем временем Магадан готовился отметить первый небольшой юбилей: исполнялось пять лет тресту «Дальстрой». Апин решил этому событию полностью посвятить четвёртый номер журнала «Колыма». Это издание тогда позиционировалось как социально-экономический и литературный журнал. К слову: в нём уже существовала очень работоспособная редколлегия. Приведу её полный состав: Р.Апин (ответственный редактор), И.Гехтман (зам. отв. редактора), Д.Вознесенский, К.Калнынь, Г.Кечек, К.Станкевич, М.Эйдлин, Л.Эпштейн, В.Фишберг (худ. редактор).

На открытие номера Апин поставил статью Берзина «Пять лет Дальстроя», а следом заверстал свой материал «Большевики Колымы в борьбе за освоение края».

«Ни одна из капиталистических стран, – писал он, – на этот риск [на освоение таких суровых просторов, как Колыма. – В.О.] не пошла бы. Это мероприятие было по плечу только нашей стране, ставившей целью освоение края не только ради эксплуатации золотоносных россыпей, но и общего экономического и культурного подъёма народов Севера, населяющих Колыму».

В номере «Колымы» в честь юбилея Дальстроя Апин пламенно рассказывал о молодых преобразователях края, проследил по этапам историю Дальстроя, с гордостью подчеркнул, что колымчане сдержали слово, данное партии и правительству, и удвоили в 1936 году добычу золота. Но юбилей не помешал ему отметить и проблемы. Он, в частности, прошёлся по суевериям и остаткам кулачества.

Апин, в частности, привёл такой случай. В Наяханском исполкоме председателем работал некто Сокоргин. А этот человек, как выяснилось, увлекался шаманством. При этом колхозникам-орочам Сокоргин внушал, что олени и всё имущество, включая даже посуду, являются якобы колхозной собственностью, но распоряжаться им может только он один. На этом основании Сокоргин зарезал у батрачки Пелагеи Кутулиной двух оленей. Ну а та решила: раз Сокоргин лишил её оленей, значит, в этом виновата вся советская власть. Дальше Апин рассказал, как этот Сокоргин явился к колхознику Захару Кобелькову и потребовал белого оленя. Услышав отказ, он человеку бросил: «Ты весной умрёшь!..». Позже Сокоргин вызвал пастуха Михаила Назарова и послал его на строительство амбара. Назаров поинтересовался: кто же за его оленями присмотрит. В ответ он услышал крики: «Не твоего тёмного ума забота. Не пойдёшь, посажу в тюрьму!» Итог: оставленные без присмотра олени разбежались. Роберт Апин призывал навести в Наяхане порядок.

В том же, четвёртом, номере журнала Апин опубликовал и свои фотографии. Вот какие под ними он сделал подписи: «Ручная откатка на салазках до канатной дорожки. Прииск Штурмовой», «Один за другим рабочие подкатывают короба на салазках к безрельсовой канатной дорожке. Прииск имени Водопьянова», «Скалистый берег бухты Гертнера», «Трасса оборудована автоматическими бензиновыми колонками», «Промывка песков на прииске имени Водопьянова» и другие.

Я бы в юбилейном номере «Колымы» отметил также материалы помощника директора Дальстроя, кавалера ордена Красной Звезды Л.Эпштейна «Итоги пяти лет», профессора С.Смирнова «Цветные металлы Колымы», профессора Н.Трушкова «Вопросы эксплуатации россыпного и рудного золота», И.Притулюка и Н.Обухова «Пять лет автотранспорта». Я.Пуллериц написала о здравоохранении на Колыме, М.Отарова и В.Сонин свои публикации посвятили сельскому хозяйству (последний в очерковой манере рассказал о совхозе на Дукче). Изюминками номера стали страницы из дневника Карла Эзеретиса (Калныня), который приехал на Колыму вместе с Эдуардом Берзиным, очерки Валентина Цареградского «По экрану памяти» (позднее он лёг в основу одноимённой книги этого же автора), «Из дневника геолога» Дмитрия Вознесенского, Исаака Гехтмана «Разведчик Раковского», Бориса Бродовского «Поход тракторов» (сдаётся мне, что под фамилией Бродовский укрылся магаданский журналист Борис Слуцкий). Попали в этот номер и стихи. Одна из поэтических публикаций принадлежала ученику первой магаданской школы Сергею Наровчатову, который впоследствии вырос в очень крупного поэта.

Два слова – про приложение к «Советской Колыме» – «Осьминог». Апин сразу целью этого издания поставил борьбу с бюрократией и высмеивание подхалимства. А делал он это приложение с выдумкой.

Судите сами. В одном из выпусков приложения читаем: «В цехе металлургических конструкций на 12 рабочих 13 человек обслуживающего персонала… Фонд зарплаты рабочих 3500 рублей, остальных – 5600 рублей». И тут же ехиднейшая карикатура, автор которой – Р.Апин.

Или «Приказ по «Осьминогу» № 1: гр-на Аристарха Шлепало… назначить штатным философом и мыслителем… с пребыванием в «Осьминоге». И в каждом выпуске встречаем затем «Мысли и афоризмы Аристарха Шлепало, сочинённые в выходной день». Хотя бы такое:

«Не спорь с начальником. Не подхалимствуй. Обращаясь к начальнику, говори всегда прямо и резко. Например: ваше поведение, тов. Начальник, безобразно и возмутительно. Разве можно так переутомлять себя на работе, как вы!..»

В конце 1936 года Апин узнал, что первые номера журнала «Колыма» получили высокие оценки в Москве в «Литературной газете» и в Хабаровске в газете «Тихоокеанская звезда».

На тот момент в редакции газеты «Советская Колыма» уже сложился сильный костяк газетчиков-профессионалов. В команду Апина влились приехавший из Москвы член Союза писателей Исаак Гехтман, Алексей Костерин, Борис Слуцкий (не путать с известным поэтом), Иван Кратт, Кесарь Ванин, В.Фишберг…

К слову, мне в бывшем архиве объединения «Северовостокзолото» в своё время попалась выписка из распоряжения по редакции газеты «Советская Колыма», в которой сообщалось:

«Установить с 19 июля 1936 г. следующие подписи на чеках и банковских документах <газеты>:

первая подпись – Апин Р.А.

                  Гехтман И.Е.

вторая подпись – Грибов Г.К.»

(дело 6592, лист 4).

С другой стороны, нельзя сказать, чтобы Апин был всеми в редакции очень доволен. 18 декабря 1936 года он сообщил в письме родным, что много времени у него отнимали редакционные неурядицы.

«Сегодня вечером, – признался Апин, – хотел написать Лёнику [сыну. – В.О.] что-нибудь похожее на очерк. Но нужно было срочно бежать в типографию и ликвидировать ошибки, допущенные некоторыми сотрудниками. Мне уже кажется, что на Колыму редко едут люди без дефектов. Одни появляются, чтобы заработать деньги, вторые потому, что нигде не могли пристроиться, третьи бегут от семейного «счастья» и т.д. Одним словом отброски, которые мало думают и у которых нет ни малейшего чувства ответственности. О всех конечно так сказать нельзя, это было бы неправильно, но совсем лишних и ненужных людей здесь очень много. Золото притягивает.

Персонально живу я в одной спешке. Мне даже не верится, что прошли уже год и три месяца. Важно чтобы «пороху» хватило до следующей осени и можно было бы от Колымы попрощаться с честью. Болеть я не люблю, хотя чувствую себя очень усталым, можно даже сказать измученным. Когда уйдут (отплывут) последние пароходы, думаю, что удастся отдохнуть, подкрепиться. Сейчас у нас большая суматоха после проверки партийных документов, следует привести в порядок все дела. Обмен документов начнётся только весною. Так что видите, если даже меня и освободили в связи обменом документов я не смог бы уехать.

Жму руки, целую и желаю вам всем успехов

Робис».

В другом письме Апин остановился на том, в каких условиях работала редакция газеты.

«Так как дом редакции построен из тонких брусков, – писал он родным, – то с отоплением водимся без конца, особенно в сильные ветра. Ветер пробивает сквозь стены, и мы, сколько ни топим, всё мёрзнем и мёрзнем. Поэтому решили дом снаружи несколько раз обливать водой – чтобы замёрз льдом. Здесь так практикуют и говорят, что помогает такое утепление».

Что ещё? Современные историки выяснили, что в конце 1936 года руководство Дальстроя поручило издательству «Советская Колыма» заняться подготовкой книги об истории Колымской стройки и даже увеличило ради этого штат издательства на четыре литературных сотрудника. По некоторым данным, люди стали собирать материалы и писать первые главы, издательство затратило почти сто тысяч рублей, но потом все работы остановились, а куда делись рукописи, до сих пор загадка.

В мае 1937 года Апин получил новое задание: выехать сначала в Владивосток, а оттуда добраться до Хабаровска для участия в краевой партийной организации.

Арестовали Апина в Магадане 7 декабря 1937 года – через три дня после отъезда на «материк» Эдуарда Берзина.

«Во время ареста у него на квартире, – сообщил уже в 1964 году его вдове Зелме Драудынь работавший в «Советской Колыме» писатель Алексей Костерин, – был произведён очень тщательный, буквально варварский обыск, – не только перетрясли все вещи, но взламывали полы и стены. Оперуполномоченный очень добросовестно выполнил приказ. А потом, составив протокол обыска и сдав Роберта в тюрьму, пришёл домой и… застрелился. Никто, даже работники НКВД и мысли не могли допустить, что Апин мог в какой-либо степени изменить партии и Советской стране».

В уже упоминавшемся деле 6592 я нашёл запись о времени последнего места работы Апина. Она гласила: «Работал с 6 сентября 1935 г. до 20 января 1938 г. ответственным секретарём издательства «Советская Колыма» (лист 24). То есть даже после ареста Апин какое-то время продолжал считаться работающим человеком. Сделала эту запись заместитель начальника отдела руководящих кадров Дальстроя Г.Порфирьева.

Из партии Апин был исключён 8 февраля 1938 года партийной комиссией при Политотделе Дальстроя. К слову, тем же решением парткомиссия исключила из партии и Берзина. Выписки на этот счёт подписал и.о. ответсекретаря парткомиссии Виноградов. (Здесь надо сказать, что Виноградов до этого работал на магаданском радио, был диктором, но в 1938 году на него возложили обязанность оформить решения об исключении целого ряда руководителей Дальстроя из партии. Я с этим Виноградовым познакомился в Москве в начале 80-х годов, но он, когда мы с ним общались, об этом факте своей биографии ни разу не упомянул.) Но в газете «Советская Колыма» информация об этом была опубликована лишь 18 апреля 1938 года.

Расстреляли Апина 10 марта 1938 года в подмосковной Коммунарке на спецобъекте НКВД. Реабилитирован же он был весной 1956 года. Ну а потом в Риге переиздали его пьесу «Авантюра». Кроме того, в 1957 году эту пьесу поставили на латышском языке в главном театре Риги – театре им. Райниса – и на русском языке – в Даугавпилсе. Но о самом Апине первый материал появился лишь в 1962 году: это очерк Геральда Матсона (он вышел в Риге на латышском языке в сборнике «Латышские стрелки в борьбе за советскую власть в 1917-1920 годах»).

Удивительно: но семью Апина в конце 30-х годов не тронули. Думается, здесь сыграло то обстоятельство, что Апин в своё время официально не зарегистрировал с Зелмой Драудынь свои отношения, да и на момент ареста Апина они по факту жили врозь: он в Магадане, а она с сыном в Москве. Правда, после войны Драудыня решила вернуться в Ригу. Её сын стал учёным. В 1962 году он в Московском станкостроительном институте защитил диссертацию «Эксплуатационное исследование точности при протягивании цилиндрических отверстий в стальных деталях» и стал кандидатом технических наук. Но в середине 70-х годов Леонид Апин тяжело заболел и быстро сгорел. Ну а его жена вскоре после похорон мужа определила свою свекровь в пансионат старых большевиков.

Вернусь к тому, с чего начал этот материал: с полученного мной летом 2026 года письма из Магадана от Руслана Фирсова. Он рассказал, что сделал запрос в Центральный архив ФСБ. Ему сообщили, что там хранится дело Апина за номером Р-4333. Но доступ к нему теперь ограничен. Жаль.