Донбасская художественная танатология

№ 2026 / 26, 03.07.2026, автор: Андрей КОРОБОВ-ЛАТЫНЦЕВ (г. Донецк)

Новая книга Дмитрия Селезнёва, волонтёра и военного корреспондента – это путешествие по зоне СВО, рассказанное через призму особой метафизической и вместе с тем сказочной оптики. Мотаясь по бесконечным дорогам Донбасса, Запорожья и Херсонщины, считая долгие вёрсты специальной военной операции, Дмитрий Селезнёв делает художественные зарисовки, философские заметки о природе идущей войны, о природе человека на войне, о природе края, который сам автор называет именем «Дикороссия».

 

 

Дикороссия, по Селезнёву, это те территории, которые ещё недавно были фронтом, а теперь стали прифронтовыми, но при этом не перестали быть фронтиром, т.е. границей между цивилизациями. Селезнёв добавляет понятию фронтира ещё одно измерение – это пограничье между мирами. Пограничье между мирной жизнью и миром войны, пограничье между обыденным существованием и существованием военным, фантасмагорическим, почти что сказочным, где реальность и миф переплетаются, а жизнь и смерть так приближаются друг к другу, так переплетаются между собой, что невзначай раскрывают каждая друг другу свои тайны. Вот эти-то тайны и стремится разглядеть автор, военный корреспондент, который передает читателям не только новостные военные сводки, но и метафизические «новости» из самого пограничья:

«Вот вам метафизическая картина для понимания: война прорвала плёнку бытия, разверзлась черная дыра смерти, которая всасывает души, и в любую секунду туда может затянуть любого поблизости. В том числе и тебя» (с. 40)

Эту метафизическую картину автор дополняет на протяжении всей книги, вырисовывая своего рода художественную танатологию, накрепко связанную с метафизикой донбасского ландшафта. Вот, например, автор пишет о человеческом предстоянии смерти:

«Человек перед лицом смерти всегда обнажен, его чувства обострены. Он предстает в первозданном виде – видимо, таким нелживым, открытым, откровенным задумывал нас Господь» (с. 41), –

и тем самым сопрягает не только тему войны с темой смерти, но и с темой человеческой экзистенции, раскрывающейся на войне в пограничных состояниях. Отправляясь на очередной выезд, автор пишет:

«В принципе, мы все умрем, рано или поздно. Почему это не сделать в моем любимом Донецке? Мы сели в мой броневичок и покатили по городу» (с. 143).

Рассуждения о смерти и смертности проходят красной нитью через всю книгу (которая по своему жанровому составу достаточно пестрая: здесь и воспоминания, и художественные зарисовки, и публицистические очерки, и филологическо-философские этюды). Вот, например, напарник автора с позывным Раллист рассказывает какую-то безумную историю из зону СВО, которая с ним приключилась, и вдруг говорит: «Я подумал, что я умер…», а автор комментирует это высказывание:

«Да… В каком-то смысле мы все уже умерли, только заранее. Мы как будто заехали в потусторонний мир, где живым не место, точнее сказать, здесь не очень удобно для живых, потому что тут умирают слишком часто, гораздо чаще, чем в обычном мире» (с.353).

Через пару десятков страниц автор, рассказывая уже о своих похождениях под Кременной, вспоминает философию сказки Проппа, и вот эта философия сказки очень пригождается ему для понимания происходящего в, как выражается автор, «сказочно-заповедной зоне СВО» (с.438). Приведу большую цитату:

«Избушка-избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом… Русский философ Пропп в своих трудах о русском фольклоре утверждал, что избушка с заколоченными дверями в лесу (тут представляется сумрачный лес, как лес под Кременной поздним вечером) – не что иное, как портал в потусторонний, загробный мир. И чтобы попасть в этот мир, нужно пройти через эту избушку. Она к тебе поворачивается, ты входишь в нее, избушка тебя запускает и разворачивается обратно, и дверь, в которую ты вошёл, становится дверью в царство мёртвых. В страну теней… <…> Конечно, барсы (автор говорит о подразделении БАРС – А.К.-Л.) не подозревали о таких тонкостях и глубинах, живя в заколоченном доме на опушке сумрачного леса под Кременной» (с.380)

Путешествие, о котором пишет Дмитрий Селезнёв, это путешествие в мир мёртвых, в котором раскрывается существо жизни, где живых встречаешь не меньше, чем мертвецов. Иногда, впрочем, эти живые на самом деле мертвы, но и в своей смерти (вернее, в бессмертии) они живее некоторых буквально живых: Моторола, Воха, Воробей, Владлен Татарский, Даша Дугина, Павел Канищев, Андрей Огнеборец… По сути дела, книга Дмитрия Селезнёва – это приглашение в мир, где смерть указывает нам на подлинный смысл жизни. Как говорил русский философ и священник отец Сергий Булгаков, война даёт человеку дары смерти, возвращает в горизонт человеческого существования смерть, а смерть уже делает своё дело – она напоминает человеку, кто он такой (смертный) и как он должен жить, чтобы при жизни не помереть духовно. В этом смысле знаменитый девиз «Memento mori» именно об этом и говорит: нужно помнить смерть, держать свою смерть при себе, буквально жить при смерти, чтобы не умереть (духовно) при жизни.

Именно этим, по сути дела, и занят Дмитрий Селезнёв как автор, это его основной интерес. Гуляя по Светлодарску, он с присущей ему танатологической оптикой описывает следующий эпизод:

«Возле магазина подтянутый парень в мультикаме играл с маленькой девочкой, и девочка пищала от восторга. К уху по шее у парня тянутся готические буквы memento mori. Помнить о смерти на войне нужно всегда. Но если забудешь, то она про себя обязательно напомнит. Даже в зелёном и спокойном Светлодарске» (с.428).

По сути дела, автор пытается на каждом человеке увидеть эту печать – «Memento mori».

«Смерть в июле и всегда в Донецке» – это напоминание о смерти, оно же напоминание о жизни, какой она по-настоящему должна быть. Не смотря на смерть. Вернее, смотря на смерть, помня смерть. Ведь память смертная, если её встроить в свою оптику, позволяет узреть не только красоту человеческого выбора, но и вечно скрывающуюся красоту мироздания. И в книге стоит отдельно отметить способность автора отмечать красоту на войне:

«Деревья, как люстры, звенели хрустальными ветвями на ветру, зелёные кусты распластались тяжёлыми ледяными водорослями. Мы ехали сквозь ледяные туннели из наклоненных деревьев. Красиво и опасно, здесь всё как всегда – это Донецк, Петька! Мой Мадрид, мой Париж, мой Детройт» (с.143).

Эта способность прозревать на войне красоту соседствует с эстетством духе Эрнста Юнгера:

«На следующий день прилёты продолжились. Густой, жирный дым валил из Будённовского района. Мы с Сергеем Валентиновичем наблюдали его, когда обедали в речном ресторане на Кальмиусе. Так-то зрелище красивое, можно сказать, что мы за обедом любовались военно-городским пейзажем. Ешь рапанов, запиваешь их вином, за окном тихо течёт зимний Кальмиус, и вдали, в километрах пяти, у заснеженного террикона чёрные клубы в небо вздымаются – красота. Как будто ты свидетель извержения вулкана» (с.141)

В книге, кстати, есть целый путеводитель по донецким кафе и ресторанам, и гурманам будет небезынтересно почитать рекомендации автора о том, где в Донецке можно позавтракать, пообедать или поужинать. Но и в этом гастрономическом обзоре автор не расстаётся с танатологической тематикой. Так, обозревая ресторан «Ракушка», он делает небольшое отступление:

«Ракушка» – легендарное кафе, здесь часто до своего бессмертия любил сидеть Моторола, основатель «Спарты», и Семен всегда вспоминал, как они здесь ели рапанов» (с.254).

Этот оборот, «До своего бессмертия» вместо «До своей смерти» сам по себе знаменателен, и не только применительно к легендарному Мотороле. В зоне СВО смерть легко превращается в бессмертие, если правильно настроить оптику на своё здешнее смертное бытие и понять перспективы бытия иного. О неологизмах и прочих лингвистических находках Селезнёва следует сказать отдельно.

Философы своим мышлением всегда де- и трансформировали язык, философская мысль вступала в конфликт со стандартными языковыми правилами (и не только формальными правилами – Хлебников утверждал, что в языке живёт народная мудрость, и вот с ней-то как раз и спорит философ!), тем самым создавая новые понятия. Выше уже говорилось о наименовании «Дикороссия» применительно к фронтовым и фронтирным территориям. Вот ещё несколько примеров лингвистических находок автора. «Летательно-летальный аппарат» (с. 122). Понятно, что речь идёт о бпла. И понятно, что бпла во время войны несут смерть (глаз, ставший оружием, как говорит про дроны известный западный теоретик аэрократии), но в самом термине «беспилотный летательный аппарат» эта смертоносная сущность не отражается, и Селезнёв легким движением руки решил исправить эту терминологическую неточность: летательно-летальный аппарат…

Или вот ещё пример перефразирования фразеологизма:

«А тут, в Донецке, жизнь бьёт ключом. В нашем случае – смерть» (с.145).

Смерть бьёт ключом из самых глубин бытия, и человек может напиться из этого источника, удовлетворить свою метафизическую жажду. А литературный язык должен в этом помочь.

Описывая стариков в Макеевке, городе-спутнике Донецка, Селезнёв подбирает к ним эпитет «ветхосоветские»:

«Жители этих старых макеевских домов были дряхлыми ветхосоветскими моисеями» (с.135).

СССР, как говорил Э.В. Лимонов, «наш древний Рим», но это и наш древний Иерусалим. Только мы, в отличие от древних евреев, идём не к нему, а от него, всё дальше и дальше. Но это, впрочем, уже другая история.

Выстраивая художественную танатологию Дикороссии, автор, конечно же, затрагивает тему России как Империи. И поскольку повествование в книге идёт по более-менее реальной хронологии – от начала СВО к 2023 году (книга завершается прощальной речью на смерть Ростислава Журавлёва), то можно отследить динамику настроения автора. И если в начале книги автор достаточно оптимистично констатирует:

«Донецкие, русские, азиаты, кавказцы – это пришёл сюда Русский мир. Орда, говорите? Russian Pax – мне ближе латынь» (с.72),

то к концу книги мы видим уже несколько иные рассуждения об Империи и о том, что нас ждет в дальнейшем:

«Мы родились в Империи, жителей которой готовили к жизни в раю, а она распалась, и наше становление пришлось на адский угар 90-х, период полураспада. Потом, став взрослыми, мы путешествовали, обследуя осколки когда-то великой страны, и внимательно их рассматривали. Некоторые из них полыхали конфликтами и сверкали войной – Карабах стал одним из таких. Но самый роковой и крупный осколок уже нагревался и тлел, и большая война, о которой немыслимо было даже подумать, которую ни мы, ни кто другой не предполагал, еще ждала нас впереди» (с.470).

Но это будет ближе к финалу, а пока мы вместе с автором колесим по сказочно-заповедной зоне СВО и рассматриваем все окружающее sub specie mortis. И вот очередной случай. Автор наблюдает за тем, как люди пытаются восстановить целостность расколотого войной бытия: донецкий фельдшер Аня пытается спасти раненного пони по кличке «Малыш», у которого осколком снаряда оторвало часть челюсти. Автор комментирует этот эпизод так:

«Удивительно, конечно, устроен мир. Вот устроил Бог всех тварей цельными и совершенными. Взял материю, придал ей разные формы, вдохнул в формы жизнь. Плодитесь и размножайтесь. Но нет, слишком уж все идеально, сразу пошло всё не так. Оформленная материя стремится саму себя порвать, потому что уже в ней самой насилие заложено. Один вид животных убивает другой, зверь – зверя, брат идет на брата. Нарушается цельность. И сейчас нарушение этой цельности Аня пытается устранить» (с.50)

В конце концов, восстановить нарушенную целостность в случае с раненным пони не получилось, лошадь пришлось убить:

«Да, – заключает автор, – формы у материи капризные бывают. Не всегда душа с раненым телом прижиться может» (с.51)

В этом страшнейшем из сказочных миров русский писатель не может не совеститься и не сострадать, и вот Селезнёв с присущим русским писателям этическим радикализмом пишет:

«Значит, мы убили малыша… Да, именно мы, не только же Влад убивал. Ведь я, несмотря на все плохие приметы, этот процесс заснял. А снимать, как убивают, и убивать – это одно и то же. Это я как профессиональный журналист говорю. Прости нас, малыш, прости. Но, возможно, – обещать мы не можем – по законам Кармы ты переродишься во что-нибудь прекрасное в каком-нибудь лучшем из миров. Но точно не в этом» (с.53)

В какой-то момент Селезнёв понимает сам о себе, что слишком долго прожил в сказке, среди слишком свободных людей, фрименов, и сам ощущает себя уже как «дэнэр», как местный. Так, например, он отвечает приехавшей к нему в гости супруге насчет ремня безопасности (который в Донецке никогда не пристегивают):

«Да, дорогая, у нас в Донецке так принято. Да, ты права, после Донбасса я немного сошёл с ума и никогда не стану прежним» (с.10).

И далее рассуждает уже про себя:

«Это какая-то донбасская херня. Десять лет весь Донбасс живёт так отчаянно, что уже похер на все эти законы мироздания в виде глупого ремня безопасности. Здесь люди давно сошли с рельсов и живут без тормозов, на полную катушку. Где нужно, они давят газ в пол, а где нужно и не нужно, ездят на красный свет. Поэтому глупо пристегиваться, когда тебя может убить в любой момент» (с.10).

Танатологическим взором автор смотрит на всё, что его окружает на войне, и даже знаменитые строки из Василия Тёркина про переправу он интерпретирует в вольном танатологичеком духе:

«И вот, на оном берегу этой переправы находимся мы, живые. А на другом мёртвые нам машут рукой. И не такая уж тут в Донецке непреодолимая грань стоит между нами» (с.349)

А вот фольклороцентрическая оптика наиболее полно выражена зарисовке-рассуждении «Танки». Автор будто рассказывает эпизод из сказки:

«Едешь где-то в ночи по сказочно-заповедной зоне СВО. Темень повсюду – выколи хоть глаз, ни зги не видно. <…> Скелеты безжизненных деревьев склоняются над автомобилем и как будто мёртвыми руками к тебе тянутся. А в конце туннеля света нет, ничего не видно. Выезжаешь из темноты в темноту, проезжаешь кромку поля и снова ныряешь в туннель из костяных рук» (с.438)

Далее героя сказки одолевают сомнения, мучительные вопросы, скорее даже вопрошания о судьбе этой нашей войны, судьбе нашей Родины в этой войне:

«Темно, темно… Будущее неясно, туманно. Встал русский богатырь на перепутье дорог истории, фыркает под ним горячий конь войны. Куда же зовёт нас кривая судьбы?» Мучают тебя вопросы.

Вернём ли Харьков, Херсон, Одессу? Переправимся ли за Днепр? Что же будет с родиной и с нами? Останемся ли в живых? Сколько ещё друзей, товарищей потеряем? Сколько ещё крови прольётся и утечёт? Достигнем ли мы целей СВО?

Сомненья, сомненья… Сомненья в ночи. Молчит, спит донецкая степь, не даёт ответа. Мерцает только где-то впереди рассыпанное в ночи ожерелье дальних огоньков»

Это замечательный эпизод, в котором совершенно не натяжно и не как гиперссылки звучат и гоголевские («Русь, куда ж несёшься ты!»), и лермонтовские («дрожащие огни печальных деревень») интонации. (Не забываем, что автор всё-таки дипломированный филолог). Ну а финал зарисовки имеет очевидно прохановский пафос, который так подходит для финала русской сказки:

«…И тут неожиданно, как ответ на все твои вопросы, из-за поворота выезжает на тебя колонна танков! <…> Рычат, урчат, весело посвистывают, проезжая мимо тебя, танки. Перепахивают гусеницами окольную донбасскую дорогу Т-90-е. И сразу, сразу себя увереннее чувствуешь. Когда встречаешь танковую колонну, всегда преисполняешься оптимизмом и всегда испытываешь необъяснимый восторг!» (с.439).

Выше уже говорилось, что книга оканчивается траурной речью на гибель Ростислава Журавлева, но в книге есть ещё и траурный панегерик Роману Воробьеву, бойцу батальона «Сомали» с позывным «Воробей». Произнося свою траурную речь, Селезнёв вставляет в неё интересный образ смерти как накатывающей волны:

«Война рождает героев. И, к сожалению, часто их забирает. Как тёмное море, накатывает она на людской берег. Волны отходят назад, забирая солдатские жизни, но кто-то упорно остается противостоять стихии. Но война волнуется, накатывает вновь и вновь, и в конце концов, самые отважные и отчаянные скрываются в её тёмных водах. Но в людской памяти наши герои живут. Отдав свои жизни, они отходят назад на укреплённые позиции, создавая непреодолимый редут в народной памяти. Они вдохновляют нас, они не дают нам отступать. Теперь отлетел к русским героям и Воробей» (с.347).

Вырисовывая художественную танатологию Донбасса и всей Дикороссии, Дмитрий Селезнёв добивается необходимого в литературе эффекта – к концу книги есть ощущение, что была проделана дорога, случилось некоторое приключение. И всё-таки следует сказать, что жанровая пестрота книги делает чтение несколько трудоёмким, непростым. Впрочем, эта книга содержательно также непростое чтиво – в конце концов, танатология, пусть и художественно-публицистическая, никогда не бывает простой темой. Но всё-таки автор её поднял. И главное даже не то, что он описал смерть (в июле, в Донецке и много, где и когда ещё), но то, что в горизонт вопрошания о смерти он поместил другие важнейшие философские темы (война, долг, Россия), и дал опыт мысли об этих предметах в свете смерти. А это уже собственно философское дело. И хорошо, что оно было проделано.