Эпоха в лицах: Сергей Ледовских

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век  , № 2026 / 15, 19.04.2026, автор: Сергей ЛЕДОВСКИХ

Инженер, программист, бывший музыкант-самоучка – прозаик яркого дарования Сергей Ледовских взялся за перо, когда уже прожил половину жизни на трёх континентах – в Молдове, Канаде и Австралии. Выбор творческого пути полностью себя оправдал: престижная премия, множество публикаций, широкий круг читателей, которые слышат в его диалогах остроумную довлатовскую интонацию. Сергей называет себя «внетусовочной литературной особью» и живо интересуется русской жизнью, несмотря на 35 лет эмиграции. В нашем интервью – честный разговор о том, как «зазвучали» его тексты, почему он не верит в случайности и за что благодарен Бунину с Набоковым.

 

 

– Сергей, ваша биография – это три страны: Молдова, Канада, Австралия. Плюс две совершенно разные профессии: инженер-электрик и программист. Как этот опыт «человека мира» и «человека точных наук» повлиял на вашу прозу? Или писатель в вас проснулся вопреки всему, что было до?

– Я думаю, что всё в моей жизни было закономерно, как в хорошо выверенном программном коде. Закономерны были даже периоды внутренней суеты и беспорядка. И если в какое-то время я, например, ощущал потребность писать музыку, я её писал. Так же закономерно однажды во мне проснулся автор литературных текстов. У меня всегда было твёрдое убеждение, что любое творчество – художественное или техническое – излечивает от недугов, спасает в тяжёлые времена. «Человек точных наук» (твёрдые пятёрки в аттестате по физике и математике) всегда сочетался во мне с человеком, который с детства тихими вечерами слышал внутри себя музыку – она звучала в соответствии с его ежевечерним настроением, он придумывал её на ходу, но до поры до времени не мог записать в виде нотного текста. И я часто в жизни с лёгкостью переключал своё внимание на «неточные» дисциплины, отвлекаясь от точных наук. С такой же относительной лёгкостью я менял свои пристрастия в художественном творчестве. Окончательно осознав, что все написанные мною музыкальные партитуры вряд ли когда-нибудь дойдут до слушателя (в кругах, в которых я вращался, не было ни музыкантов, ни дирижёров), я отложил ноты и занялся чистописанием. Уж результаты-то моей литературной деятельности смогут дойти до читателя без всяких посредников, рассуждал я. Был ли этот переход случаен? Мне кажется, он был закономерен. «Человеком мира», как и литературным автором, я стал довольно поздно. Помог ли мне этот новый опыт в творчестве? Очень помог, но именно как жизненный опыт, а не как кладезь сюжетов, хотя кладезь был действительно объёмный.

– Вы эмигрировали в годы распада СССР. Сначала Канада, потом Австралия. Оглядываясь назад, как вы оцениваете этот выбор? Было ли это бегство от неизбежного или осознанное движение к чему-то новому?

– Мне кажется, что в те годы очень малая часть наших поступков была до конца осознанной. Мы жили полубессознательно. Рушился дом, качались стены, ехала и падала крыша, но ощущение неизбежности приходило не сразу и не к каждому. В нашей семье, у её главы – моей тогдашней жены, – это ощущение развилось настолько ярко и стремительно, что именно наше бегство стало тем самым неосознанным движением к чему-то новому. Бегство было настолько спешным, что почти оформленная в нашем сознании и в выездных документах солнечная Австралия временно уступила место снежной Канаде. Моя жена была из тех женщин, которые «режут немедленно, не дожидаясь перитонита». И сейчас мне этот выбор видится единственно верным.

– Австралия – это не только географический, но и культурный край света. Насколько вам там комфортно как русскому писателю? Чувствуете ли вы себя частью местного культурного ландшафта или живёте и пишете в «русском ковчеге»?

– Частью местного культурного ландшафта я не являюсь, да и с «русского ковчега» сошёл на свой собственный, довольно пустынный литературный берег четыре года назад. До этого я некоторое время сотрудничал с «Австралийской Мозаикой». Через «Мозаику» я познакомился с некоторыми здешними русскоязычными мастерами пера. Литературные вечера в Мельбурне удивляли большим количеством хороших поэтов и бардов (некоторые оказывались ещё и лауреатами Грушинского фестиваля). Казалось, собственно зрителей на этих довольно многолюдных вечерах было меньше, чем поэтов, сидевших там же в зале и попеременно выходивших на сцену, чтобы прочесть свои стихи. Но меня очень расстроил, даже взвинтил мартовский выпуск «Австралийской Мозаики» 2022 года. Настолько расстроил, что я не поленился вернуть этот выпуск редактору. И сейчас я перестал даже отсвечивать на фоне местного культурного ландшафта любой природы. Австралия – это действительно край света во многих отношениях. Такого явления, как бардовская песня, например, здесь не существует в принципе. В средних школах не проходят Роберта Бёрнса, детей не заставляют учить стихи наизусть. Это печально.

– Хоть вы и не причисляете себя к какой-либо литературной «тусовке», н продолжаете печататься в изданиях, объединяющих русскоязычных авторов по всему миру. Насколько для вас важна связь с «материковой» литературой? Или вы чувствуете себя частью особой традиции – литературы русского зарубежья?

– Да, я внетусовочная литературная особь. И я не считаю себя частью традиции русского зарубежья. Мои тексты о загранице, куда я когда-то так резво бежал, – всего лишь эпизоды творчества, дополнительный литературный материал. Мне интереснее писать на темы России, в которой я никогда не жил. Возможно, мне просто кажется, что в текстах присутствует ощущение России. Скорее всего это не так, и в них просто есть какая-то русскость, русскоязычность, недостаточно современная и плохо переводимая на другие языки. В темах моих повестей, навеянных событиями и образами юности, определённо звучит ностальгия по советскому периоду. В целом же связь с «материком» – духовная, если выражаться эмоциональнее, – для меня главнейшее условие. Новости из России я давно уже смотрю гораздо чаще, чем новости Австралии, в которых меня обычно интересует лишь прогноз погоды. С точки зрения характера изданий, в которых я печатаюсь, их объединяющая сущность и стремление к консолидации всего русского, конечно, вызывают у меня уважение.

– Тем не менее, читая ваши тексты, я неотступно ощущала стилистическую связь с Сергеем Довлатовым, который немало уделял внимания и советской жизни, и образам советской эмиграции. Чувствуете ли вы сами эту связь и согласны ли с моими ощущениями?

– Если ваши ощущения были неотступны, то, возможно, связь есть – читателю виднее. Поэтому я принимаю вашу точку зрения. Раз уж что-то слышится знакомое в моих диалогах (к написанию которых я отношусь с особым пристрастием – иногда так не хочется их заканчивать), значит, так оно и есть. Связь со стилем Довлатова я всегда только лишь подозревал, но никогда сам этого факта (если уж это факт) не принимал. Однако признаки сходства, о которых так часто упоминали читатели и критики, заставили меня согласиться с этой точкой зрения. Замечу, что Довлатова я в своё время прочёл от корки до корки, с огромным удовольствием. Но не его творчество вдохновило меня писать прозу. Это тоже факт.

– И на кого же вы равнялись, когда начинали? Кто ваши литературные кумиры?

– Мои кумиры – Бунин и Набоков. У Бунина – глубокое знание предмета повествования и умение преподнести замысел настолько выразительно, ярко, что сюжетная линия для меня видится вещью второстепенной. А ещё Бунин признавался, что, беря перо, он редко знал наперёд, что ему предстоит написать, полагался на вдохновение, придавая решающее значение первой фразе. Вот-вот! Гора с плеч. Отсутствие чёткого плана, расчёт на вдохновение, а также силу и музыку первой фразы – благодаря Бунину я больше не считаю эти свои правила смертным грехом писателя. Набоков – это особая мелодичность языка и смысловая глубина темы. Читая Набокова, я словно слушаю музыкальную пьесу, которую можно подхватить с любого такта – и всё равно будет хорошо. А ещё Набоков утверждал, что книгу вообще нельзя читать – её можно только перечитывать. Только повторное прочтение позволяет находить истинные детали, смысл, близкий к верному. Это мой идеал – добиться того, чтобы мои тексты было интересно именно перечитывать. И кроме того, Бунин и Набоков для меня лучшие из всех поэтов, хотя поэтами они были, вероятно, во-вторых или в-третьих, не знаю. Пушкина оставим вне темы.

– Вы прожили большую жизнь вне России, но пишете на русском языке. Для кого вы пишете? Для читателя, оставшегося на покинутой родине, для такого же рассеянного по миру соотечественника или для самого себя?

– На этот вопрос я могу ответить только предположительно. Меня всегда терзали смутные сомнения, что я пишу прежде всего для себя, пишу именно то, что мне самому было бы интересно почитать у других. То есть воплощаю тот самый стиль, который мне дорог вне моих книг. Я никогда в своих текстах не декларирую, например, что этот вот гражданин любит вон ту гражданку. Я стараюсь так расписать и раскрасить персонажей, их слова, мысли, поступки, среду, которая их окружает, чтобы читатель сам всё почувствовал, увидел и понял. А если не поймёт, то пусть у него возникнет желание перечитать книгу внимательней. Это моя вторая главная задача – писать так, чтобы к моим книгам хотелось возвращаться. Читатель мне очень нужен, я ищу и приветствую его всюду и в любом качестве.

– В 2017 году вы стали лауреатом литературной премии Мира в номинации «Проза». Что вам дало это признание? Изменило ли оно ваше отношение к собственному творчеству или к тому, как вы его оцениваете?

– Это дало очень многое. И прежде всего изменилась именно моя оценка всего, что я успел к тому времени написать. До этого события преобладало отсутствие уверенности, что всё написанное есть вещь реальная, имеющая отношение к литературе, а не письма самому себе мелким шрифтом. Ведь я писал и сейчас пишу тексты так же, как когда-то писал партитуры – музыку. Основной критерий всегда был: звучит или не звучит, правильно ли выбран ритм, верна ли тональность, оправдано ли изменение темпа. Литературных институтов (как и музыкальных училищ) я не кончал. Многие детали громоздкого «велосипеда» теории литературы я изобретал самостоятельно, заново открывая для себя какие-то правила из этого внушительного свода законов, подчас руководствуясь лишь собственными ощущениями, что именно так в данном случае верно, потому что звучит верно. Многое я усваивал из трудов известных писателей, кропотливо и внимательно изучая тексты, но что-то просто подсказывало вдохновение. Например, одна из моих героинь, Козьмина, решает сходить в гости к родителям. Как это описать, чтобы не было скучно, нудно, монотонно? Я вывел «свой» приём, который, конечно, существует в теории и как-нибудь называется. Автор в данном случае сообщает читателю: давайте не пойдём за героиней сейчас. Зачем? И так ведь ясно, что её ожидает в родительском доме – всё будет так и эдак, папа скажет это, а мама ответит то… Таким образом я преподношу тему в ироническом ключе, обобщаю детали, получаю возможность условного описания события – как оно пройдёт или может пройти, – завершая тему фразой: всё будет именно так или примерно так, поэтому незачем тащиться за героиней в такую жару, останемся лучше дома. Таких приёмов я вывел множество, не сверяясь с учебниками по теории. И поэтому, когда мне вручили премию, пришла уверенность, что все мои замыслы, выдумки и их воплощение «звучат» не только для меня, что мои тексты действительно имеют отношение к литературе. Эта награда помогла мне поверить в то, что музыка моих текстов всё-таки достаточно убедительна, ибо премию я получил за повесть без особого сюжета – за серию картин из прошлой жизни, часто объединённых друг с другом лишь временем и местом повествования.

– Если бы сейчас можно было вернуться в начало, когда вы только взялись за перо, какой совет себе-новичку вы бы дали с высоты нынешнего опыта?

– Один из советов – не прислушиваться к мнению пристрастного читателя. Того, которому интересен лично ты в своих полубиографических текстах. Его мнение мало что значит с литературной точки зрения. Другие два совета почти противоположны по смыслу. Первый: не будь слишком самоуверен в самом начале, когда каждый написанный абзац выглядит почти шедевром. Никуда «это» сразу не посылай, вглядись в текст получше и попробуй найти несуразности, вычитай раз, ещё раз и ещё много-много раз. Второй: не будь слишком скромен, когда набьёшь руку и появится опыт. Не держи написанное в столе слишком долго. Верь в себя!

 

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

 Сергей ЛЕДОВСКИХ

 

Лора

 

I

 

В городских скверах засверкала кудрявыми метёлками мимоза. Дворики запестрели оттенками красного, кремового, лилового, розового – это тяжелеющие цветки камелий наливались до размеров небольшого кочана капусты, затем тускнели и, не роняя лепестков, падали на землю целиком. Вечерами по улицам порывисто и нервно носился зябкий ветер. Утрами серебрилась инеем трава, и злые звёзды льдинками таяли в розовеющем небе. Лора глядела сквозь эту растительность, эти звёзды, в этот космос и мысленно покидала Вовчика. Она совершала эту выдуманную измену уже множество раз. Процесс ухода циклически разгорался и угасал. Приливы и отливы неблагонамеренных порывов волновали и опустошали её изменчивое сердце в каждое время года, но лучше всего у Лоры получалось думать о неминуемом и немедленном разрыве с мужем, когда она глядела на искристую седину лужаек, на опавшие цветки камелий, на бледную желтизну раскидистых мимоз, на тусклый мазок радуги в простуженном сером небе. Именно такой сезон лучше других наполнял смыслом её тяжёлые раздумья и мысленные сборы. О разрыве с Вовчиком помогал также размышлять вид самого Вовчика, на котором мы не будем долго сейчас останавливаться; заметим лишь, что жить с Вовчиком, смотреть каждое утро на Вовчика, слышать ежедневные рассуждения Вовчика о жизни – это всё равно, что заглядывать в программу телепередач, когда дома стоит телевизор «Горизонт» со сломанной ручкой настройки и севшим кинескопом, ничего путного всё равно не увидишь и не узнаешь. Выцветший, устаревший и невнятный супруг – по крайней мере, так определяла его Лора.

В этот конкретный раз всё выглядело серьёзней, чем обычно.

Во-первых, Лора сильно похудела, и это было подозрительно. Такая степень похудения обычно вызывает у подруг беспокойный вопрос: «Ты заболела, или у тебя кто-то появился»? Тем, кто хорошо знает Лору и её широкий кругозор, её способность принять подачу было бы очень легко угадать её ответ: «У меня ещё никто не появился, но я уже этим заболела». Раньше, мечтая о своих нынешних килограммах, она могла только удручённо восклицать: «Если мне суждено быть загрызенной тигром, то пусть он меня загрызёт в области талии»! Теперь неожиданной и чудесной волной сказка ворвалась в отягощённое былью Лорино тело и навела там образцовый, просто-таки волшебный порядок.

Во-вторых, раньше Лора искала, высматривала исключительно Ричардсона. «Вот, – говорила Вовчику, – Если явится Ричардсон, я уйду к нему, не раздумывая». Как честная жена, свои сборы она от мужа никогда не скрывала. «Уйду, так и знай», – твердила она Вовчику. Теперь Лора определила, что название того поезда, которого она так терпеливо дожидалась, ей стало совершенно безразлично, настолько осточертел ей этот постылый перрон – была бы идея, был бы поэт и гражданин, посредством которого эту идею можно было воплотить… Непосвящённые интересовались, кто такой вообще этот Ричардсон, что за птица? Вовчик отвечал просто: «Да, никакой Ричардсон! Никакой, блин! Абстрактный Ричардсон! Ей просто нравится, как звучит – Лора Ричардсон».

В-третьих, Лора обнаружила в себе талант без всякой необходимости, неразборчиво, проникновенно и изобретательно завязывать беседу с малознакомыми и совсем не знакомыми мужчинами: лысыми, усатыми, брюнетами, долговязыми, очкариками, духовного звания, атеистами, в смокинге или пляжных тапочках – со всякими без разбору. Совершенно нетипичная вещь для девушки, выросшей в областном центре лесостепной союзной республики, у которой папа работал директором предприятия бытового обслуживания, а мама – старшим научным сотрудником института генетики.

Одним словом, преобразившаяся Лора мысленно уложила багаж и настойчиво ждала своего поезда. «Живу словно на перроне», – как заповедь повторяла она.

Первый попутный состав, который подкатил к Лориной платформе, был свежий, вновь прибывший, не испорченный ещё мягким климатом и обилием витаминов, некий Валентин Евгеньевич Мыскин (настоящая фамилия Мискин), начинающий писатель, явно не Ричардсон. Стояло двадцать первое число самого холодного месяца в году, он зашёл к ней в видеосалон в двадцать первый раз с начала месяца. Он сдал не перемотанную кассету фильма «Цветы запоздалые» и взял «Ещё раз про любовь». За дальним стеллажом в тот момент находился оставшийся незамеченным посетитель, благодаря которому детали этой, едва не получившей статус исторической, беседы стали достоянием общественности. Она его спросила: «Как вам понравилась эта картина, которую вы забыли перемотать, за что я с вас беру лишних двадцать центов»?

Он ей ответил, что картина замечательная, но это всё пустяки. Глядя ему в самые мысли, она сказала: «Вовсе не пустяки, если вы сейчас понимаете, что я имею в виду». Глядя ей в самую душу, он ответил загадочно: «Знаете, есть вещи, которые мне просто нравятся, но важнее для меня, как художника, образы, которые меня вдохновляют». Она покраснела и промолчала, что было для Лориного характера совершенно нетипично. В витрину салона ударил порыв ледяного ветра, капли дождя, словно чьи-то невыплаканные слёзы, катились по затуманенному непогодой стеклу. Валентин Евгеньевич, воодушевлённый приступами дождя за окном и Лориным замешательством, осмелел и решился сказать буквально следующее: «И, что интересно, именно вы вдохновляете меня, как писателя».

Стеллаж, за которым находился явно здесь лишний посетитель, покачнулся и едва не рухнул, но два застигнутых встречей сердца этого совсем не почувствовали. Она совершенно типично, абсолютно естественно здесь заметила: «А как мужчину я вас разве не вдохновляю»? Теперь настала очередь Мыскина покраснеть и промолчать. Лора вежливо подождала ответа и, не дождавшись, спросила: «Валентин Евгеньевич, вам что, нужна Муза?» «Я её уже нашёл», – не сморгнув, отвечал Валентин Евгеньевич. По упорным слухам, исходящим из непересекающихся источников, он не остановился и заметил ей: «Лора, вы такая яркая личность! Такой самоцвет! Можно я вас использую, как персонаж?» Лора, естественно, прицепилась к его словам и поинтересовалась: «Как-как вы меня хотите использовать?» Он покраснел и пояснил: «Хочу написать с вас литературный портрет». Она тогда спросила: «Что же будете писать, господин Мыскин? Роман?» «Нет, – ответил он твёрдо, – Юмористический рассказ». Говорят, в этом месте беседы Валентин Евгеньевич положил Лоре руку на… – тут озвучивались разные варианты, однако Лора утверждала, что Мыскин положил руку всего лишь ей на прилавок.

Лора, что интересно, на слова писателя не обиделась и лишь принялась там же за прилавком размышлять, что если прямо сейчас, начиная с двадцать первого числа, у неё с Мыскиным завяжется что-нибудь, если, допустим, и не роман, то уж точно не юмористический рассказ; между ними вспыхнет хоть и не пожар, но и не эпидемия гриппа, и будет, вероятно, беспокойным пламенем гореть та лучина, которая, как известно, имеет свойство полыхать очень долго, бестолково чадя и неряшливо рассыпая искры; и примерно к двадцать первому числу следующего месяца, когда зацветут персик и слива, когда розоватая весенняя белизна разольётся среди черепичных островов крыш, этот несчастный литературный портрет так и останется недописанным, пожухнет, потускнеет, опровергая расхожее заблуждение, что писателю от Музы нужно вдохновения, а Музе от писателя не нужно ничего. Так вот это неправда – Музе от писателя тоже нужно немного вдохновения, и даже ещё больше того… В связи с такими мыслями Лора тогда же, не выходя из-за прилавка, сообщила писателю Мыскину (и гражданину Мискину), что юмористический рассказ писать не нужно, что она умеет держать себя в руках, что на этом рукопись обрывается, и что пусть он в следующий раз не забудет после просмотра картины перемотать видеоплёнку.

Весна в этом году не спешила. Всепроникающий влажный и холодный ветер трепал сырое бельё на верёвках, гнул верхушки кипарисов, прижимал к земле чахлые саженцы не ко времени высаженных огурцов.

Следующим у Лориного перрона был замечен скоростной экспресс по прозвищу Боря-Космонавт, ну или просто – Боря. Отчество соискателя каратов Лориного сердца так и осталось не выясненным, ведь их встреча была внезапна и пронзительна, ослепительна и мимолётна – как разряд молнии, как вспышка искры зажигания, как отблеск отчаянно сверкнувшего и скорбно угасшего метеора. Траектории их настойчивого и стремительного движения по случайности совпали, – Лора в фитнес-клубе крутила педали велотренажёра, а Боря по соседству грёб эмоциональными и резкими рывками, громко стуча цепью, и счастье металось в его просторных светло-серых спортивных штанах. Они до такой степени увлеклись велогреблей, что их тандем стал напоминать гонку с преследованием; он настолько интенсивно и яростно налегал на тренажёр, парил, бурлил и клокотал, что запыхавшаяся Лора, в конце концов, немного успокоив дыхание, не могла не спросить: «Слушайте, что вы так убиваетесь? Берегите сердце! Так гребёте вашими вёслами, словно гонитесь за мной! Успокойтесь, вы меня уже догнали».

Боря, потея от неистовой гонки, не прекращая беспощадно палить калории, на полном ходу открыл ей, что, если она тоже страдает здоровьем, то есть способ поправиться непосредственно через космос.

– Вы пола-ах-а-гаете, что через космос будет ближе? – искренне удивилась Лора, не переставая вращать педали.

– Эффе-эх-э-ктивней, – туманно на ходу пояснил Боря.

– В чём же будет состоять эффект?

– Мы все, – принялся декламировать Боря-Космонавт, – все смотрим в этот космос, эту туманность, на эти звёзды и ничего от этого не имеем. Ни-че-го! Безграничные запасы э-эх-энергии пропадают даром.

– Как моя-а-ах жизнь, – пожаловалась Лора.

– Наша с вами жизнь есть наивысшая ценность. Мы должны разумно утилизировать эти запасы во имя жизни.

– Нашей с вами? – уточнила Лора.

– Нашей с вами, – подтвердил Боря, – Вы сегодня вечером свободны?

– Если мы будем гнать в таком темпе, я до вечера не доживу.

– Замедляемся… ещё… ещё… так, синхронно… Чувствуете? Мы с вами словно бы идём в одной упряжке…

– Чувствую. У нас с вами завязывается гужевой роман.

– Мы с вами связаны одной целью. Наши голоса скоро сольются в унисон, мы будем общаться, говорить с Космосом, познавать мир и друг друга, расширять свои возможности, совершенствоваться, становиться лучше, сильнее, мудрее… Познавать и извлекать, познавать и …

Боря в самом конце речи уточнил, что для полного ощущения контакта с высшими силами разговаривать с Космосом нужно будет в обнажённом виде.

И тут же, в этот же самый момент, в этом же самом месте случился стоп-кадр – звёзды потускнели и превратились в капли пота на Бориной шее, космос сжался до размеров стираного Бориного полотенца, сам Боря превратился в туманность, ничего не значащую, далёкую и неинтересную. Лора, отпустив педали, вытерев полотенцем руль и сиденье, быстро ответила туманности: «Хорошо, очень хорошо, что вы уточнили; мне такой вариант не подходит».

Далеко не весенним, зябким, длинным и бестолковым вечером бард Оглоблин давал концерт в сити-холле. Громоздкая, широкая сцена казалась тесной для Оглоблинского шарма и темперамента. Бард сидел грациозно изогнувшись, похотливо ощупывая гитару; он громко шутил, давал публике жизненные советы, ругал эпоху, костерил нравы. Временами он пел. Пел и стонал, выпивая всю кровь из распахнутых сердец, раскинувшихся перед ним преданными шеренгами. Лора сидела во втором ряду, на самом крайнем месте, слева от Оглоблина. Она внимала с космической портретной грустью на лице, в её акварельных глазах светилась Полярная звезда, и на щеках её бледной волной разливался Млечный Путь. По крайней мере, так утверждал Оглоблин в своей песне, весь припавший к гитаре, сгруппировавшийся, вытянувший шею, обратившийся всем телом к крайнему креслу слева во втором ряду, устремивший взор свой к Лориной акварели. Шеренги распахнутых сердец весь этот Оглоблинский фокус прекрасно заметили и зафиксировали, и новость эта гуляла и животрепетала в течение последующих двух недель аж до самой запоздалой весны.

Но к сценическому страстному порыву следует добавить логическое окончание. После концерта, в фойе Оглоблин подкатил к Лоре, скрипичным жестом обвил руку вокруг Лориного тела и бесцеремонно взял до-мажор-септ у неё на талии.

– Какие у нас планы на этот жалкий остаток вечера? – мягко поинтересовался бард.

– Зачем вам мои планы, и что у вас за контрасты? – раздражённо спросила Лора, с неудовольствием перенося неловкую свою позу и приникнувшего к ней Оглоблина, – На сцене у вас, понимаете, Млечный Путь, а в фойе у вас молочнотоварная ферма! Мне не нравится такая проза! Это какой-то кошмар!

– Я прибегаю к прозе в исключительных случаях, – элегантно заметил бард. – Я человек контрастов, противоречий. Кроме того, у меня мало времени.

– У меня тоже мало времени! – воскликнула на это Лора, освобождая талию от крепко взятого Оглоблиным септаккорда, – Я вам не гитара, не надо на мне ничего исполнять, хватать меня за корпус и ощупывать мои струны!

Совсем уже предвесенним, но всё же туманным и неуютным днём явился Лоре Гоша-парикмахер. Нет, стоп, это Лора пришла к нему, явилась домой, потому что Гоша практиковал на дому, он страдал сценической боязнью, он не любил витрин, прилавков и кассовых аппаратов, творчество на людях в условиях пристального внимания местной прессы и налоговой службы причиняло ему невыносимые страдания. В домашней обстановке он творил спокойно, уверенно, вдохновенно, был разговорчив и остроумен, летал вокруг кресла, и ножницы стрекотали в его ловких руках.

Лора явилась к Гоше, прошла, села и, что интересно, – сразу в кресло. Гоша заворожённо посадил её туда, позабыв про живую очередь, листающую журнальчики в гостиной, посадил перед высоким зеркалом, очарованный извивами Лориного обаяния и изгибами Лориной души. Неясно, когда это он успел очароваться, ведь от возникновения Лориного изображения в дверном глазке до появления пытливых Лориных глаз в глубине зеркального блеска прошло меньше минуты. Но факт остаётся фактом. Лора устроилась поудобнее, позволила укрыть себя пелериной и, слегка приподняв подбородок и немного прижмурив глаза, спросила у зеркала:

– Гоша, вы можете дать мне естественность? Небрежность и стиль?

– Я могу вам дать гораздо больше этого, – ответил Гоша, цепко поймав в зеркале Лорин прищур, – Я вам сделаю лесенку.

– Сделайте мне лесенку, сделайте, – увлечённая Гошиной пристрастностью капризно запричитала Лора, – Но легкомысленную лесенку, вы можете сделать мне легкомысленную лесенку?

– Я вам дам многослойность, я вам сделаю взъерошенность! – воскликнул в этом месте Гоша.

Окончание их вступительной беседы состояло уже из одних восклицаний.

– Нет-нет! Взъерошенность мне делать не надо! Но дайте небрежность!.. И, главное, чёлку! Берегите чёлку!

-Я дам вам небрежность! Я создам вам Киру Найтли!

– Да, Найтли! И смотрите чёлку!

– Я её буду лелеять, эту вашу чёлку!

Но чёрт ли, дьявол ли попутал Гошу, когда ошалевший от прелестей Лориного характера, не завершив ещё третий виток на Лориной орбите, он лёгким профессиональным взмахом отхватил Лорину чёлку, безжалостно срезав большую, лучшую её часть. Лорин высокий лоб, внезапно открытый яркому дневному свету и нервному Гошиному дыханию, вмиг покрылся испариной глубокого ужаса. И Лора закричала. Её крик, крик сломавшей крыло чайки, гневной волной накатил в гостиную, вскочил на подоконник и безжизненно выпал из приоткрытого окна. Вся живая очередь в испуге вздрогнула, уронив журнальчики.

– Что вы из меня сделали! – рыдала Лора, и звучное эхо рыдало вместе с ней, – Вы из меня сделали Жанну Д’Арк! Куда!? Куда я теперь пойду, кому я теперь нужна?! Мне теперь одна дорога – на костёр!

И вполне естественно, что после этого случая Гоша получил совершенно не обидное прозвище – Инквизитор.

Знаете, я устал тут пересказывать все новеллы этого Лориного Декамерона, выплёскивать на вас всю эту Лорину грусть и скуку под холодным, моросящим серым небом. Я прекращаю это сумасшествие, этот бессмысленный и вялый полёт над гнездом кукушки; тем более, что должна же наконец грянуть весна. Должна! А у весны, как известно, на каждый худой крестик всегда припасён свой упитанный нолик.

 

II

 

Елена Аркадьевна в холодную пору вечно мёрзнет, и от того, что мёрзнет вечно ходит дома в махровом банном халате, – голубом, усыпанном оранжевыми созвездиями, – в рождественских толстых шерстяных носках и тапочках с закрытыми задниками. Тапочки сшиты в образе двух розовомордых телушек с выпученными глазами и торчащими сзади хвостиками.

Елена Аркадьевна часто и с удовольствием печёт имбирное печенье и одновременно греется, прислонившись задом к вытяжке духовки, и совершенно непонятно, печёт ли она печенье от того, что любит его, или ей просто нравится греться у духовки.

Елена Аркадьевна – врач, лор, и, в связи с этим, к ней часто заходит за луковицей соседка. Прижав полученную луковицу к груди, соседка горячо и подробно жалуется на здоровье. Елена Аркадьевна ведёт соседку на кухню, усаживает за стол и за стаканом кефира с печеньем что-то долго ей объясняет и советует. Так проходит вечер.

К Елене Аркадьевне также заходит в гости соседский кот. Кот любит борщ, который хозяйка варит с говядиной, почти без соли и острых приправ. Кот сначала, погрузив лапу в борщ, охотится за гущей, а потом, размякший и раздобревший, хлебает жижицу. Елена Аркадьевна коту страшно рада, ведь с его появлением в доме исчезли все мыши.

В этот вечер рыхлое и мягкое небо, уставшее от бесконечного верчения и гонки, словно замерло над городом. Пугливые и опасливые всхлипы погоды привели Елену Аркадьевну в подозрительно-настороженное состояние. Ожидаемо зашла соседка, но луковицы не нашлось, и на вопрос «что делать с давлением» Елена Аркадьевна бегло посоветовала выпить на ночь кефирчику. Заходил кот, но борща не оказалось, – выпили молочка, посидели вдвоём, помолчали каждый о своём, кот потеребил коровьи хвостики на хозяйских тапочках и ушёл, потянувшись и зевнув напоследок. Третьим к двери подступил кто-то нежданный, громоздкий и, судя по беспокойным трелям входного звонка, нетерпеливый.

Елена Аркадьевна, открыв дверь, обнаружила у порога Вовчика, но какого-то необычного Вовчика – повзрослевшего Вовчика, решительного Вовчика, независимого Вовчика, изрядно экипированного и самодостаточного Вовчика. Хозяйка и её тапочки-телушки тремя парами удивлённых глаз уставились на гостя. Гость молча потоптался, внутренне распаляясь, размышляя – с какой фразы лучше начать, чтоб не утомлять себя протоколом и сразу перейти к сути. Елена Аркадьевна понемногу справилась с удивлением и, также позабыв о протоколе, с бесстрастностью в голосе начала первой:

– Володя, в чём дело? Что за вокзал? Почему с вещами?

– Она твоя подруга?!

– …Я, кажется, догадываюсь, кого ты имеешь в виду… Да, она моя подруга.

– Близкая подруга?!

– Вроде того.

– Прекрасно. Мне нужно где-нибудь перекантоваться, потому что жизнь в разлагающейся на глазах семье меня больше не устраивает.

– Ничего себе.

– А ты как думала – друзей у меня нет, жить на улице я не могу.

– У меня, конечно, лучше, чем на улице, однако…

– В конце концов, на тебе лежит моральная ответственность за аморальное поведение моей супруги!

– Володя, на мне ничего не лежит.

– Ещё как лежит!

– А я тебе говорю, что не лежит… Но в принципе – заходи.

– Вот-вот, именно в принципе я и зайду! Именно из принципа я и останусь! … Приставать не буду.

– Боже, он ещё не вошёл, но уже меня обидел.

– А что? Я не понял. Что ты предлагаешь?

– Нет-нет-нет! Я ничего не предлагаю! И не гляди на меня так! Ужас, как ты мог подумать! Хоть не пускай тебя в дом. Но говорить женщине в лицо такие вещи! Что я не человек что ли? Завуалируй. Будь дипломатичен.

– Мне сейчас не до дипломатии…

И вполне естественно, что едва гость успел как-то устроиться, распаковать вещи, поесть разогретых макарон с томатным соусом, выпить чаю с имбирным печеньем, расположиться у Елены Аркадьевны поудобнее, вписаться в интерьер её жилища, как раздался телефонный звонок. Елена Аркадьевна подняла трубку и молча прислушалась. Трубка начала без церемоний:

– Ты там? Слушай, такое горе, такое горе! Только что вернулась от Гоши-изувера – он надо мной надругался! Он срезал мне чёлку! Он убил во мне женщину! Боже!.. А тут ещё неприятность… Ты слушаешь?

– Слушаю, – Елена Аркадьевна с деланым спокойствием заходила с трубкой по прихожей.

– Вовчик куда-то смылся, отправил детей к маме, и нет его. Представляешь? Только этого мне сейчас не хватало. Оставил, вот, невнятную и очень грубую записку…

– Матом что ли? – Елена Аркадьевна поёжилась и заглянула в комнаты.

– Нет, матом это было б чересчур! Что ты! Хотя, есть, конечно, небольшие вкрапления – миниатюрные, без этого всё ж никак.

– Ушёл, значит? – Елена Аркадьевна зашла в гостиную, села в противоположном от тандема телевизор-гость углу, закинула ногу на ногу и запахнула халат.

– Ушёл.

– М-да. И я догадываюсь куда, – Елена Аркадьевна сделала Вовчику большие византийские глаза.

– Куда же?

– Он сейчас у меня – лежит на софе в гостиной, смотрит «Дом-2».

– А-ах! Вот это новость! Может быть, ты знаешь почему?

– Что почему? Почему смотрит «Дом-2»?

– Блин! «Дом-1» его значит уже не устраивает! Ну-ка дай ему трубку!..

– Он отказывается подходить, говорит, что не готов к диалогу.

– Скажи ему, пусть не боится – диалога не будет, будет монолог!..

– Он и к монологу не готов.

– Передай ему тогда, что это не по-товарищески!..

– Он говорит, у нас теперь все господа – товарищи остались в Харькове.

– Негодяй!

– Что-нибудь ещё передать?

– Бесполезно, я чувствую… Ну, хорошо. Ох. Хорошо, не будем резать по живому. Не стоит. Мне в принципе сейчас не до него. Сделаем так – пусть остаётся пока у тебя. Ладно? Места у тебя много… Вот. И ведите там себя прилично…

– Он говорит, ты тоже держи себя в руках.

– Отщепенец, а не муж.

– Это само собой. Ну, а ты пока займись чёлкой что ли, горе всё-таки.

– Уф! Хорошо, займусь, буду отращивать. Лелеять… Но каков подлец! А?!

– Кто подлец? Гоша?

– Да все они…

Все они, вот именно – все-все! Всегда в самый неудачный момент, в самую неподходящую пору именно «все они» как раз и подводят – хватают вещи и бегут. Они ждали этого момента – это видно по их посветлевшим подлым глазам, они лелеяли этот случай – это чувствуется по их распрямившимся гадским спинам, они предвосхищали такой поворот судьбы – это заметно по их расправленным таким-сяким плечам… Бегут. К другу бегут – у друга есть софа, у друга можно ходить по дому в носках или вообще босиком и без штанов, можно без конца есть макароны с сыром, таскать маринованные огурцы пальцами прямо из банки, игнорировать упрятанный в кладовке, покрытый пылью пылесос, можно курить на балконе, можно читать книгу за ужином, можно смотреть телевизор с банкой пива в руке – ой, развлечений – список на семи листах!.. Но что хуже и обиднее всего – в условиях свободы у них просыпается жажда творчества – они начинают писать стихи, и не «буря мглою небо кроет», нет – светлые стихи, жизнерадостные стихи, возвышенные стихи!.. Ну, вот убить таких мало!

Как я уже заметил, Елена Аркадьевна в холодную пору мёрзнет, и от того, что мёрзнет носит дома шерстяную тунику кремового цвета в мелкую тёмную полоску, джемпер оверсайз с высоким воротом цвета овсянки, трикотажные леггинсы в красных розах по серому фону, или же брюки лори с утеплением в крупную шотландскую клетку, носит слипоны домашнего покроя с меховой отделкой и пряжкой и что-то ещё, ещё и ещё; она любит жарить оладьи и к оладьям заварить крепкий чай с лимоном и мёдом, кроме того, часто лепит пельмени и варит борщ на троих. Соседке, зашедшей за луком и консультацией, отвечает кратко: «я право не знаю, что вам посоветовать, а луковицу отдадите, когда сможете, я не тороплю». Елена Аркадьевна выяснила в интернете, как нужно правильно гладить мужскую рубашку – в принципе, ничего сложного – главное, ни в коем случае не отутюживать сгиб воротника и не сгибать воротник по стоечке. Ранними тёплыми вечерами Елена Аркадьевна выходит к кафетерию на углу, встречается с Лорой, и там же за кофе у них регулярно происходит примерно такая беседа:

– Слушай, что ты так разоделась? Не узнаю тебя.

– Я теперь живу не одна, и мне нужно соответствовать.

– Ничего себе.

– Он вообще-то не обращает внимания, мне кажется, но дело не в этом…

– Ну, ты скажешь! А в чём же?

– Дело в принципе.

– Нашла перед кем метать свои принципы! Чепуха какая!.. Так, когда же мне к вам зайти, наконец?

– Я думаю, что не стоит пока, пусть утрясётся. У меня, знаешь, посуда кругом, обои новые. Зачем мне сейчас ваша встреча на Эльбе, эти ваши катаклизмы? Ваша психологическая, на данный момент, несовместимость – это, по-моему, очень разрушительный фактор.

– Подумаешь – фактор. Я бы всё сделала без шума, пыли и битья посуды.

– Не понимаю, как можно такие вопросы решать без битья?

– В целом ты права.

– Конечно, права.

– Вам не скучно вдвоём? О чём вы там беседуете вечером?

– О разном, знаешь, сейчас в мире такое делается.

– Неужели, только об этом?

– Я ж говорю, о разном. В дурачка режемся. Он мне советы даёт.

– Какие ещё советы?

– Тебе, говорит, надо увлечься чем-нибудь, ощутить себя женщиной.

– Странно. Нет, вы посмотрите на его обороты речи! Он мне лично такого никогда ещё не говорил.

– А ты ему давала слово когда-нибудь?

– Не помню, кажется, давала.

– Значит неправильно давала.

– В каком смысле?

– И в том, и в этом… Ты знаешь, что у него полипы, что у него затруднено носовое дыхание. И хрипики в бронхах – это нехорошо. И слух ему нужно проверить. А полипы нужно удалять.

– Ох, неужели столько всего?

– Целый букет. Запустила ты его.

– Ну, хорошо, допустим. Удали ему всё, что считаешь нужным. Могу я на тебя надеяться?

– Нет проблем. Так что там произошло у Крыловых?..

И так далее. Главную новость, которую вы можете услышать теперь на улице: «А вы знаете, что Володя ушёл от своей Лоры? И к кому, угадайте – к лору… только не подумайте ничего плохого. Вы же помните нашего лора – Елену Аркадьевну».

А вот и солнечный день, вот и мягкий весенний воздух, и глубокое ясное небо, вот и жакаранда зацвела, надменные орхидеи раскрывают свои бутоны, квёлые глицинии раскидывают свои пряди. В кафетерии по-прежнему людно, там по-прежнему регулярно происходят беседы.

– Ты знаешь, в «Майере» сейчас распродажа, и я видела пижамный набор – штаны с орнаментом, верх приталенный и ткань мягкая просто обалдеть.

– Да, я что-то помню, но мне там больше понравились ночные костюмы – шёлк и сатин.

– С каких это пор ты начала носить шёлк? Не понимаю этого. Я вчера хотела съездить, но эта гроза с градом мне всё спутала… Ну, что там мой Вовчик?

– Как интересно, раньше Володя был у нас темой номер один, теперь мы к ней обращаемся только после экономического обзора и погоды.

В мире помимо весны обычно случается много и других не менее странных вещей. Разрастается совсем не тот побег, который унавоживали и поливали, а как раз наоборот – тот который игнорировали и топтали. Факты, сплетни, события и темы пробиваются сквозь грунт, пускают стебли, ветвятся, расцветают, пресыщают воображение, вянут и сохнут – рождаются и умирают. Цветок, который ещё недавно играл яркими оттенками, благоухал и пиарился, которым ещё вчера любовались толпы ценителей, вдруг становится никому не интересен; ненужный, он утрачивает блеск, теряет аромат, и от огорчения увядает. Но я вам скажу – одно-единственное дикое известие, один-единственный сорный факт в состоянии удушить и превратить в жалкий пучок сена целую грядку хорошо возделанных новостей, слухов и фантазий.

В какой-то из душных дней разыгравшейся весны Лора вдруг обнаружила в зеркале, что чёлка смотрится вроде получше – ужас, конечно, по-прежнему, но получше всё же… В принципе, к короткой чёлке она уже успела привыкнуть, что-то видится родное, и имидж неплохой – очень милый такой сорванец. Сейчас, когда чёлка немного отросла, облик эволюционировал в сорванца, которому дали хорошего ремня, однако толку от такого педагогического приёма никакого не вышло… Загадочность какая-то чувствуется в образе, тайна; небрежность, легкомысленность и шарм; но если отрастёт ещё, то будет уже не тот эффект, не тот. То есть шарм, конечно, останется, но не будет уже легкомысленности, этой милой небрежности… Может быть сходить к Гоше? Сходить или нет? Только Гоша в состоянии подрезать так, как нужно. Хорошего мастера сейчас днём с огнём… Идти к Гоше или не идти? Ох, только подруга может правильно рассудить.

– Алло, ты там?

– Слушаю.

– Идти мне к Изуверу или не идти? Посоветуй. Имидж тускнеет. Я вот больше месяца наблюдаю себя и не пойму, чего я тогда так на Гошу раскричалась? По-моему, он сделал то, что нужно. Он разбудил во мне женщину, способную ещё хоть что-то в себе изменить.

– Прекрасно. Сходи. И спроси насчёт меня, что он может мне предложить?

– Решили вопрос.

– О погоде не будем?

– Не будем. Давай сразу о политике.

– Хорошо. Я тут прописала Володе пение. Лечение бессонницы, знаешь. У Володи беспокойный сон, он часто просыпается и шастает по коридору. Теперь он по вечерам поёт и весьма недурно. Без полипов же.

– Поёт? Этого ещё не хватало!

– А что такое? Поём.

– Оба что ли?

– Да, разучили с ним песню в два голоса.

– А-ах, вот это номер!

– А что такое?

– И какую же, позвольте спросить, песню!

– «Огней так много золотых…»

– Этого ещё не хватало!

– А что такое?

– Этого ещё, говорю, не хватало!

– А что такое?

– Мне интересен ваш подбор репертуара!

– Ну, не «трали» же «вали» нам петь.

– «Трали-вали», извини меня, это уже, бляха-муха, последняя стадия!

– А что такое?

– Это переходит всякие пределы, я тебе говорю!

– Не понимаю.

– Не понимаешь?! Пение в два голоса – это же прелюдия к разврату! Это хуже секса!

– Лучше, ты хочешь сказать?

– Кому как, блин!

– А по-моему, у тебя истерика.

– Истерика?! Ничего-о! Ничего-о, сейчас я приеду! Сейчас! Приеду, и у нас у всех троих будет истерика! Будет трио из оперы Моцарта «Месть девушек»! Надоело, честное слово! Всё! Ждите! Иду на абордаж!

Говорят, в этот исторический абордажный вечер стояла ужасная погода. После влажной духоты завертел страшный ветер. Сердитая весна ломала деревья и крушила черепицу на крышах, рвала провода и валила заборы. Весна то бросалась в объятья к пылкому лету, то гневно и порывисто от него отстранялась, она бурлила и кричала, и сдержать её уже не было никакой возможности.

Вот так. Но наступит же другая зима, обязательно наступит, и у Лоры может начаться новый цикл движения вперёд, новая фаза стояния на стылом перроне. Начнётся или нет – трудно предугадать. Мне, по крайней мере, об этом ничего не известно. Известно лишь, что Лора с Вовчиком тем же летом наконец-то съездили на Таити, что Вовчик наконец-то нашёл работу инженера-механика, а Лора по возвращении из отпуска скоропостижно забеременела, то ли от Вовчика, то ли от Таити, то ли от обеих вещей сразу.

 

Мельбурн, 2018