Путешествие в прошлое на фоне «вечного покоя»

№ 2026 / 17, 01.05.2026, автор: Владимир СПЕКТОР (г. Луганск)

 

Добрый день, дорогие друзья! Праздничный день. 

В памяти сразу – демонстрация, флаги, транспаранты… Крики «Ура» возле трибуны. «А вот идёт делегация корейских женщин! Поприветствуем их»… Это читала диктор с трибуны в Луганске. Откуда взялись корейские женщины, сейчас уже не узнаешь… Да и какая разница. В памяти осталось всё это светлым воспоминанием.

Хорошего вам самочувствия, настроения, исполнения желаний!

Хочу предложить рецензию на новую книгу Леонида Подольского.

Ещё раз – самые добрые пожелания! 

С праздником!

С теплом,

Владимир Спектор

 

---

 

 

Почему «Над вечным покоем»? На мой взгляд, новая книга повестей и рассказов известного московского писателя Леонида Подольского называется так, потому что речь в ней идёт, прежде всего, о путешествии в прошлое. А в нём много всего, и хорошего, и плохого… И вечный покой тех, кто ещё жив в воспоминаниях, там присутствует тоже. Кривить душой над вечным покоем – нет смысла, потому книга Подольского – пронзительно правдива и искренна, с поразительно подробными деталями прошедшего времени, помнить которые трудно. Но и забывать нелегко. Наверное, эпиграфом к книге можно было бы поставить знаменитые пушкинские строки:

 

И с отвращением читая жизнь мою,

я трепещу и проклинаю,

и горько жалуюсь, и горько слёзы лью,

но строк печальных не смываю.

 

Леонид Подольский читает без отвращения, он просто скрупулёзно точен, откровенен и старательно беспристрастен. Дыхание времени в его воспоминаниях – без примесей. В нём аромат благополучия и пряничного благолепия зачастую уступает место запахам общей кухни и пропитанному потом неудач тяжёлому духу зависти и неприязни, нетерпимости и склоки. Что ж, было и такое, и память об этом не оскорбляет вечный покой. А лишь дополняет картину прошлого суровыми красками критического реализма, стремясь к объективности и не скрывая трудностей и противоречий, присущих, впрочем, каждому периоду мировой истории. Возможно, потому при чтении вспоминаются строки Геннадия Шпаликова:

 

Путешествие в обратно

я бы запретил.

И прошу тебя, как брата,

душу не мути.

А не то рвану по следу.

Кто меня вернёт?

И на валенках уеду

в сорок пятый год.

В сорок пятом угадаю,

там, где — боже мой,

будет мама молодая

и отец живой.

 

Путешествие в обратно Леонида Подольского начинается с повести, название которой отразилось на обложке книги. Написанная в стиле автофикшн, она даёт возможность читателю понять, что чувствует человек, когда на фоне кажущегося здоровья и благополучия вдруг узнаёт, что болен страшной болезнью.

 

«Полутёмный больничный коридор, ни одного свободного стула, всюду люди с печатью скорой смерти на лице. Инвалиды на костылях, с подвязанными трубками, немощные старики. Изредка мелькнёт молодое лицо, но молодых особенно жалко… Скоро, не дай бог, и он станет таким же, как другие в этом мёртвом доме, где незаметно бродит женщина с косой, где всё напоминает о смерти. Здесь никому не дано знать о завтрашнем дне, и никто не может поручиться за будущее».

 

Тем не менее, будущее оказалось благосклонным. После тщательных обследований не только дома, но и за рубежом, страшный диагноз не подтвердился, однако ужас из души выветривается не сразу, и под его воздействием герой повести решает поехать в родные места, проведать могилы, подышать воздухом юности, вспомнить, как в песне, «всё, что было», и хорошее, и не очень. Память оказалась крепкой и острой, и, хоть говорят, что чаще всего на её полках остаётся хорошее, герой сквозь годы видит много такого, что хотелось бы забыть, но его беспристрастный взгляд, как в оптическом прицеле, отмечает все шероховатости и колдобины того, что стало, в конце концов, судьбой.

 

«Хотя, если посмотреть реалистично, всё сложилось не плохо. Он не пропал, не бедствовал, не гнул голову перед начальством, бо́льшую часть жизни занимался интересным делом. Многие спивались, кто-то умер молодым, а он – выплыл. Просто всегда хотел большего. Стремился к вершине, но не дошёл. Слишком непроста оказалась дорога, с препятствиями на каждом шагу. А он слишком долго оставался идеалистом».

 

Жизнь не была идеальной, она была реальной, со всеми проблемами, несправедливостью и нетерпимостью, жадностью и хитростью, лицемерием и корыстью… И рядом с этим, невзирая ни на что, излучали свой свет доброта и порядочность, душевная щедрость и товарищество, отзывчивость и благородство… Всё, как везде и всегда, во все времена. Поездка в город детства не принесла утешения, а вечный покой над родительскими могилами лишь напомнил о том, как суетно-быстротечно время, какими мелкими на его фоне кажутся обиды, склоки, интриги… Всё меняется, и всё остается прежним.

И кому какое сегодня дело, из-за чего менял города проживания и места работы отец, не желая кривить душой, подстраиваясь под общую линию… И как получилось, что половина предков приняли революцию, а половина – нет. И кто из них был прав? И почему так легко отказались от идеалов спустя 70 лет? Зачем, ради чего подличали и писали доносы соседи и сослуживцы? Ответ напрашивается – ради сиюминутной выгоды, но время этот ответ зачёркивает. Впрочем, так же оно поступает и с вопросами. Не приносит путешествие в прошлое умиротворения. Оказывается, старые раны по-прежнему болезненны. И ответы сквозь годы всё так же неоднозначны.

 

«Он всё ещё испытывал симпатию к тому навсегда ушедшему времени. К городу, который всё больше притягивал воспоминания… Всего сорок пять лет прошло, даже не пятьдесят, а – никого вокруг. Старшее поколение вымерло, а младшее – многие умерли тоже, то была обильная жатва девяностых годов, другие уехали. Исчезли… Коротка человеческая жизнь, а память – ещё короче».

 

И над вечным покоем ушедших лет нет успокоения. Наоборот, потревоженная память, всколыхнув вопросы и переживания, не находя правильных ответов, словно, подтверждает библейскую истину: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться. Нет ничего нового под солнцем. И всё – суета сует, и томление духа». Легче ли от знания этого? Скорее всего, нет. Но, как всякий опыт, это расширяет возможности в жизни, которая продолжается. Над вечным покоем и беспокойством.

«Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Мудрость (или опыт) может стать стимулом к подвигу, или наоборот – склонить к подчинению общим правилам, чтобы не выделяться на общем фоне… Духом конформизма пропитана атмосфера, в которой обитает герой пьесы Леонида Подольского «Четырёхугольник». Речь в ней идёт о многолетнем редакторе «толстого» журнала, умеющем лавировать и выбирать нужный угол зрения. И в личной жизни зрение его не подвело. Деловая и умело лавирующая в пространстве нужных людей супруга – лауреат главной литературной премии, мощный двигатель семейного прогресса. Но, невзирая на все атрибуты успеха, редактор в глубине души ощущает себя опустошённым и творчески не реализованным. Всё не так, как мечталось. И в литературе, и в личной жизни. И потому главные чувства – раздражение и разочарование.

 

«…Мы давно уже в режиме выживания. И журнал, и литература. Мы больше не нужны! В чём смысл писать стихи? Магазины поэтов не берут. Журналы не читают. И ведь – тысячи поэтов. Сотни тысяч! Любительщина… Люди перестают читать. Никому ничего не нужно… Маленькие люди взялись писать о большом и непонятном. Только кто их знает, этих маленьких писателей с их полуправдой»…

 

Да, маленьких писателей легко забывают. В людской памяти остаются гении, хотя бывают и исключения. В памяти героя – не только писательская склока и интриги, в ней любовь, и, как водится, предательство. Это он предал свою возлюбленную, талантливую поэтессу, писавшую не так, как все, и не о том, что требовалось. Он легко отрёкся от неё там, где задают вопросы и требуют нужных ответов. Предательство, возможно, не стало прямой причиной гибели поэтессы, но способствовало ей. Это был страх и беспринципность. Желание быть, как все, однако жить при этом лучше других.

Привлекает внимание церемония награждения главной литературной премией, лауреатом которой и стала супруга героя. Это пиршество духа (и плоти тоже), которым заправляет меценат-миллионер, который не скрывает:

 

«Чтобы вся эта махина работала – реклама, издательства, премии, торговля… Чтобы кого-то раскрутить, – что нужно? Думаете, талант? Правильно: деньги! Широкий карман! Есть карман, есть литература! Это раньше писатели – инженеры человеческих душ. Только врал Горький! Шестерёнки с головами!»

 

Но есть среди шестерёнок и инженеры, только не душ, а душонок, карманчиков. И они в своём кругу ведут себя соответственно. К примеру, можно подойти к приятелю-редактору журнала и замолвить словечко за жену, которая «скуки ради увлеклась стихами и патриотизмом».

 

«Она, понимаешь, стихи пишет. Занимается патриотизмом. Это сейчас в тренде. Только поэтов теперь, как собак нерезаных. Еле выбил для неё премию. Велела у тебя спросить: напечатаешь? Как-никак, свои люди. Ты – мне, я – тебе…»

 

И, в самом деле, «ну как не порадеть родному человечку»…  Радеют. Но не всё ещё пока продаётся (предаётся) и покупается. Это внушает сдержанный оптимизм. Вершины четырёхугольника в пьесе так и не смогли сблизиться. Геометрия чувствам не подвластна. Оруэлл писал, что «серьёзные, сознающие свою ответственность интеллигенты часто идут против господствующего в их время течения». Часто, но не всегда. Да и серьёзных интеллигентов никогда не было много. Жизненная «книга странствий», которую листает в своей судьбе главный редактор, в конечном итоге стала для него книгой разочарований. Лавировал, приспосабливался, угождал, предавал… Но талант так и не сумел реализовать по максимуму. А любовь потерял… Тем не менее, разочарование героя отнюдь не разочарует читателей или возможных зрителей в случае постановки этой пьесы на театральных подмостках. Она того стоит.

 

 

И в историях о прошлом, и в рассказах и коротких повестях о событиях нынешней жизни, собранных под одной обложкой в книге Леонида Подольского, обязательно проявляется главная тема – сосуществование личности и общества, идеалов и реалий, их конфликт или взаимное приспособление (увы, конфликт чаще). Автор размышляет о возможности человека не только выжить, но и жить в соответствии со своими принципами, о том, что могло произойти, но не сбылось…

Герой повести «Судьба», бывший афганец, научившийся ненавидеть и убивать, тоскующий об утраченной армейской дружбе, не узнавший, что такое любовь, пытается понять и осмыслить жестокую и несправедливую жизнь. Жизнь, неузнаваемо изменившуюся, в которой он не нашёл себе достойного места, и которая, по его словам, пронеслась мимо и оказалась «в одну строку». Строка эта вместила в себя много разного, в большинстве, увы, плохого. Настолько, что страшные воспоминания о войне остались в памяти, как самые светлые, где была дружба и понятное деление на «свой»-чужой», где будущее виделось, как в сказке, добрым и правильным. Но сказки не случилось. Будущее оказалось не лучше прошлого, которое он постоянно вспоминает, а в нём было не только предательство мнимых друзей, но и своё собственное, когда он смалодушничал и поступился верой и доверием деда. Всё это мучило душу, выжигая доброту и сострадание, оставляя злость и непонимание.

 

«Шавки комсомольские, Лёнька Захаров, будущий депутат, и Ленка Жукова, в будущей жизни вице-губернаторша, – эти, волки молодые, якобы, идейные. А вся идея их – возвыситься и урвать. Сейчас Лёнька носит крест с изумрудами и, чуть что, осеняет себя, мода нынче вышла такая, а тогда… Ленин служил вместо Бога… «Не судите, да не судимы будете». Но они судили, хотя сами были тайно крещёные. Понял тогда: прежнее время устало и сломалось, а страшное колесо покрылось мелкими трещинами. Но и растрескавшееся колесо жестоко проехалось по нему…»

 

Колесо судьбы прокатилось жестоко и причудливо, впечатав в прошлое историю семьи и любви, страх дедушек и бабушек, пытавшихся (безуспешно) скрыться от карающей длани неправедного правосудия. И рядом – молчаливо-испуганное отчаяние родителей, стремившихся вписаться в систему и помочь сыну. И любовь-нелюбовь жены, уставшей терпеть и постепенно теряющей надежду на благосклонность судьбы.

Хочется поразмышлять о прочитанном, задуматься о судьбе жизненного пространства, в котором нет покоя ни сердцу, ни уму, где в памяти картины прошлого рождают силуэты будущего. А каким оно будет, ведает только время. И это, вероятно, главный признак того, что книга написана не зря.

В завершение ещё об одном важном моменте. Перевернув последнюю страницу, не ощущаешь не только разочарования, но и, как принято говорить, в качестве «послевкусия» – тяжёлого чувства безысходности. Ибо, по большому счёту, грусть-печаль в книге, как говорил классик, светла. Свет надежды в тоннелях судьбы не гаснет, ведь и над вечным покоем после тьмы обязательно встаёт солнце.