«Суета» на 160-ти

Рубрика в газете: На войне как на войне, № 2026 / 23, 11.06.2026, автор: Александр МАЛЬКЕВИЧ

 

Когда стрелка спидометра перевалила за 140, я перестал дышать.

Не в переносном смысле – в прямом. Лёгкие забыли, как работать. Всё, что я мог – это смотреть на дорогу, которая неслась под колёса со скоростью жизни, пролетающей перед глазами. Гравийка, ямы, остов сгоревшей машины где-то слева, небо, распоротое инверсионным следом. И музыка. Музыка орала так, что вибрировали пломбы.

За рулём сидел Шамиль. Позывной – Суетолог.

– А чего мы так… быстро? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, как будто я каждую пятницу езжу на УАЗике со скоростью взлетающего истребителя.

– А медленно нельзя, – ответил он, даже не повернув головы. – Зависнешь – привет. Дрон работает. Тут либо быстро, либо никак. Я всегда так езжу.

Я хотел сказать, что «быстро» – это 90. Или 110. Но 160 на раздолбанной дороге – это не «быстро», это заявка на преждевременное свидание с Создателем.

– Не боись, – добавил он с улыбкой. – Я так уже два года езжу. Под музыку. Это мой темп. На 160-ти всё нормально, всё живое.

Вот так я и познакомился с философией Суетолога.

Позывной этот появился у него не на фронте, а ещё на базе, в Гудермесе, в Российском университете спецназа. Там, где новобранцы проходили курс молодого бойца перед тем, как попасть в ряды Спецназа «Ахмат».

Я попросил рассказать. Шамиль хмыкнул и слегка сбавил скорость – до 145. Видимо, чтобы я мог расслышать историю и не откусить себе язык на кочке.

– Смотрели бои по телеку. Вечер, палатка на 40 человек. Все отдыхают после тренировок, кто спит, кто в телефоне. А я болел. Сильно болел. Ну, ты понимаешь – кричал, руками махал, комментировал. В какой-то момент вижу – на меня вся палатка смотрит. Уже не на экран, а на меня. Потому что я один шумел больше, чем ринг. Один парень головой качает и говорит: «Ну ты даёшь, Суетолог». И всё. Прилипло. Теперь я Суетолог.

– И не обидно? – спросил я. – Позывной всё-таки. Обычно что-то грозное дают: «Утёс», «Шторм», «Гранит». А тут – Суетолог.

– А что обидного? – он искренне удивился. – Суета – это не беготня бестолковая. Суета – это движение. Я вообще всё в жизни делаю на 160. Даже боксом занялся на 160.

Тут я поперхнулся.

– Погоди. Ты же из Дагестана. А в Дагестане, насколько я знаю, борьба – это не спорт, а способ дышать. Там дети рождаются и сразу в стойку встают.

– Ну да, – кивнул он. – Все борются. А я боксом занялся.

– Почему?

– Потому что сосед был тренером по боксу, – сказал он так просто, будто речь шла о выборе между чаем и кофе. – Удобно. Вышел из дома – и уже на тренировке. А борьба как-то не зашла.

Машина подпрыгнула на ухабе, я прикусил язык, а Шамиль продолжил как ни в чём не бывало:

– Так и на фронт попал. Удобно. И быстро. На 160.

И рассказал, как в 19 лет его не брали – молодой, говорят, подрасти, поживи, куда тебе. А он не из тех, кто ждёт. Дал на отборочном пункте номер соседа – того самого тренера по боксу – и говорит: «Отец в курсе, звоните, он подтвердит».

Командиры позвонили. Сосед подтвердил. Голосом, не терпящим возражений: «Да, в курсе, я за него отвечаю». А родным Шамиль уже потом, после Гудермеса, скинул фото в форме. Типа: «Привет, я тут. На фронте. Всё нормально».

– Не ругали? – спросил я.

– Повздыхали немного, – он улыбнулся. – А сейчас гордятся. Сын в «Ахмате», орден Мужества, Георгий 4-й степени. Что ещё надо?

Про награды он сказал так, будто речь шла о талонах на бензин. Без пафоса. Вообще, я заметил: когда Шамиль говорит о себе – он улыбается и ускоряется. А когда о других – чуть сбавляет и становится серьёзным.

Я это понял, когда он рассказал про последнее ранение:

– «Птица» прилетела. FPV-дрон. Но не в нашу машину, а в соседнюю. Мы колесо меняли – на «лепесток» наехали. Ребята остановились помочь. И тут прилёт. Четверо трёхсотых, включая меня.

Он замолчал, обогнал какой-то тягач, вернулся в полосу и только потом добавил:

– Но я не за себя боялся. Там парень был, молодой совсем, тяжёлый «триста». Его на носилках несли, он терял сознание. Я вокруг медиков суетился – в себя не пришёл, пока его в санитарную машину не погрузили. Главное – чтобы он выжил. Я-то ладно, меня уже два раза собирали.

Сказал – и улыбнулся. А я вспомнил, как он перед поездкой, когда мы только садились в машину, машинально потёр плечо. Там, под формой – шрам. Два раза собирали. А он суетился вокруг другого.

Я перевёл разговор. Не потому что неинтересно – потому что слишком. Слишком много смысла для одной поездки:

– Шамиль, а про Кипиша расскажи.

И он заржал. Прямо за рулём, на скорости 150, под очередную кочку. Машина вильнула, я вцепился в ручку, а он уже начал:

– О-о-о, Кипиш! Это легенда. Смотри: мощный прилёт. «Баба-яга», FPV – всё сразу летит, земля дрожит. Я в окопную яму нырнул, Кипиш – в блиндаж. Налёт кончился, вылезаем, отряхиваемся. Кипиша нет. Ну, думаю, плохо дело. Иду искать. Тут подходят союзники, лица странные: «Иди, – говорят, – сам посмотри. Лучше один раз увидеть». Захожу в блиндаж – никого. Пусто. Зову: «Кипиш!». Из-под лавки голос: «Тут я». – «Вылезай!» – «Не могу». – «Как это не могу?» – «Застрял».

Шамиль сделал драматическую паузу и дал по газам:

– Он в полной снаряге, в бронике, с автоматом, с разгрузкой – и с разбегу под лавку. Как в берлогу. И застрял. Намертво. Лавку пришлось разбирать, доски отрывать, гвозди выдёргивать. Полчаса операция шла. Потом ему новые позывные придумывали: «Лавочник», «Подлавочный», «Застрявший». Он обижался, конечно. Но все живы остались. А это главное.

– Жить захочешь – не так раскорячишься, – процитировал я культовый в моей юности фильм «Особенности национальной охоты».

– Точно! – обрадовался Шамиль. – На 200 процентов.

И мы на 20 минут провалились в обсуждение той самой (во многом прославившей фильм) сцены перевозки коровы в самолёте. Вернее, в бомболюке. Два человека, несущихся сквозь прифронтовую зону на скорости 160 км/ч в конце весны 2026 года, обсуждают комедию 1995 года. В этом было что-то настолько неправильное и настолько правильное одновременно, что я тоже засмеялся.

А потом он спросил:

– Хочешь, научу тебя аварской скороговорке?

И не дожидаясь ответа, выдал. Чётко, с выражением, с каким-то шаманским ритмом. Фраза звучала как заклинание на вызов дождя. Или как попытка сломать язык пополам:

– «Восемь тысяч восемьсот восемьдесят восемь лягушек квакали под мостом».

По-аварски.

В смысле, на аварском (дословно!) это звучало так: «Микьазаралда Микьнусиялда Льабкъоялда Микьо Къверкъ къвакъвадулеб буго кьода гъоркь».

– Повтори, – сказал он с азартом.

Я попробовал. Получилось что-то среднее между «ква» и «вызовите скорую». Шамиль заржал так, что машина снова вильнула.

– Всё, не мучайся, – отсмеявшись, сказал он. – Приедешь ко мне домой после победы – я тебе ботишал сделаю.

– Что? – переспросил я. И тут же поправился: – Нет, я знаю, что это. Я ел ботишал. Но… откуда ты узнал, что это было самое потрясающее для меня из еды на Кавказе?

Ну ладно, после «цахараджина» – осетинского пирога со свекольной ботвой, но об этом ему говорить я не стал. И вообще, это тема для другого рассказа.

– Потому что ботишал – это не просто еда. Это… – он задумался, подбирая слово, и сбросил скорость до 120, чего за всю поездку ещё не случалось, – … это как детство на тарелке. Бабушка делала. Она тесто раскатывает, а я рядом кручусь, маюсь, жду. Ты знаешь, как пахнет ботишал, когда его достают из печи? Вот закрой глаза и представь.

Я закрыл. Запахло… нет, не домом – а вот тем самым рестораном в Махачкале, где мне впервые принесли ЭТО чудо – горячее и лоснящееся от масла. С творогом внутри – настолько тонким и горячим, что он тянулся при надкусывании. И вообще, я думал тогда, что это сыр.

– А чуду с тыквой, – продолжал Шамиль мечтательно. – И курзе. И хинкал. Ты вообще знаешь, что в Москве в ресторанах хинкала нет?

– Ну почему, есть…

– Нету. Настоящего – нету. Вот анекдот есть, хочешь?

И он рассказал. Про дагестанца в московском ресторане: «Хинкал есть? – Нет. – Чуду? – Нет. – Курзе? – Нет. – А что ты тогда вообще ешь, бедный человек?».

– Понимаешь? – Шамиль повернулся ко мне и почти перешёл на крик, перекрывая шум мотора и ветер. – Еда – это не про пожрать. Это про то, кто ты и откуда. Меня тут один парень как-то спросил: «Шамиль, ты за что воюешь?». Я ему говорю: «За ботишал». Он не понял. А ты понимаешь.

Я понимал.

Мы въехали в расположение, когда уже смеркалось. Шамиль заглушил мотор, и наступила тишина – такая плотная, что зазвенело в ушах после двухчасового рёва колонок. Я вылез из машины на ватных ногах и прислонился к борту.

– Ну что? – спросил он, обходя «УАЗик» и проверяя колёса. – Живой?

– Живой, – честно ответил я. – Только уши заложило.

– Это ничего, – он хлопнул меня по плечу. – Это от скорости. Привыкнешь.

И пошёл к блиндажу, насвистывая что-то неуловимо кавказское. Сделал несколько шагов, обернулся:

– Кстати! Ты когда про меня писать будешь – про награды не надо много. Напиши лучше про лягушек. И про ботишал. Договорились?

– Договорились, – сказал я.

Он кивнул, засунул руки в карманы и исчез в темноте. А я остался стоять у машины, пытаясь понять: как человек, которого дважды собирали после ранений, может так улыбаться? Как можно нестись сквозь войну на 160 км/ч под музыку и думать не о смерти, а о бабушкином ботишале? Как можно волноваться за товарища больше, чем за себя?

И тут я вспомнил его слова: «На 160-ти всё нормально, всё живое».

Наверное, в этом всё дело. Когда ты несёшься на полной скорости, у тебя нет времени бояться. Когда ты суетишься вокруг раненого товарища, у тебя нет времени думать о собственной боли. Когда ты знаешь вкус ботишала из детства – у тебя есть, ради чего возвращаться.

Суета. Но не бестолковая. Суета, которая и есть жизнь. На полной скорости. Без тормозов. Под музыку.

Суетолог, блин. Самый точный позывной на свете.