Как бы не было лучше!

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 43, 29.10.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

Человек не кричит, мы и не слышим. О человеке не говорят или говорят мало, мы и не замечаем. Может быть, я редко читал ленинградские журналы, а она нечасто печаталась в московских? Всё может быть, но только пока в мои руки не попал томик в малой серии «Новой библиотеки поэта» – «Стихотворения и поэмы» Нонны Менделевны Слепаковой (1936-1998) – я не имел отчётливого представления об этой поэтессе.

 

 

Книжка вышла в 2012 году, составил её, прокомментировал и снабдил вступительной статьёй муж Нонны Менделевны Лев Мочалов. Он сам литератор, да и прожили они вместе около сорока лет, так что кто-кто, а уж он-то лучше любого критика знал и её творчество, и то, что она хотела донести до читателей в своей итоговой поэтической книге – «Полоса отчуждения», подготовленной к печати за несколько месяцев до кончины. А книга из знаменитой поэтической серии как раз и воспроизвела итоговый сборник Н.М. Слепаковой.

 

 

В нём девять разделов. У каждого своя функция. К примеру, первый – «Телевизор керосинки» – связан с впечатлениями послевоенного времени, с ощущением себя в нём. Примечательно, что стихи, собранные здесь, порой разделяют тридцать и более лет, однако читаются они взаимосвязано и являют единое целое.

 

 

ЧАСЫ

 

Вот часы. Сколько лет,

А скрипят, а идут, –

То ли да, то ли нет,

То ли там, то ли тут.

 

Вот семья. Вот еда.

Стол и стул. Шум и гам.

За окном – вся беда,

За окном, где-то там!..

 

Вот и тридцать седьмой,

Вот и сорок шестой.

Милый маятник мой,

Ты постой, ты постой.

 

Если в доме умрут,

Он стоит. А потом –

То ли там, то ли тут,

То ли гроб, то ли дом.

 

Все ушли. Вся семья.

Нам вдвоём вековать:

То ли мать, то ли я,

То ли я, то ли мать.

 

Пятьдесят третий год.

Шестьдесят третий год.

Если кто и придёт,

То обратно уйдёт.

 

Вот мы верим во всё.

Вот уже ни во что.

И ни то нам, ни сё,

Всё не так, всё не то.

 

Сколько дней, сколько лет,

По ночам и чуть свет –

То ли да, то ли нет,

То ли нет, то ли нет…

 

 

СПАС 1946 ГОДА

 

Залесское, – праздник, простор!

Толпа на лугу у моста.

Невнятный бурлит разговор,

Лоскутно пестрит суета.

 

Хромает стреноженный конь.

Подсолнухом брызжет крыльцо.

Сидит человеко-гармонь:

Мехами закрыто лицо.

 

Широким рывком – разлюли –

Черно развернулись меха.

Смятенно взорвавшись в пыли,

Шарахнулись два петуха,

И чей-то стоялый каблук

О землю ударился вдруг,

И, яростно вспыхнув, подол

Над икрами кругом пошёл!

 

А кто и заплачет на крик

От всё ещё жгучей беды –

Гармони ликующий рык

Не слышит такой ерунды!

 

И взвился танцующий прах,

И воздух так знойно запах,

Как будто открыли бутыль

Вина, превращённого в пыль!

А кто и сидит – так в руках

Без удержу пляшет костыль!

 

 

СТИХИ О ТРЁХ ПОВЕШЕННЫХ

 

В Ленинграде, у кинотеатра «Гиганта»,

В месте полуокраинном, полупустом,

Три фашиста повешены были когда-то –

В сорок пятом, а может быть, сорок шестом.

Немцы были не шишки. Их по разнарядке

Ленинграду прислали. На этот процесс

Ленинградцы пришли посмотреть, ленинградки –

Нездорово-здоровый возник интерес.

Мать с отцом не пошли, но про казнь толковали:

Это им за блокаду, за бомбы в ночи!

Содрогались и едко вдавались в детали –

Про язык синеватый, про струйку мочи…

Я полвека по площади этой не просто

Прохожу: непременно гадаю в тот миг,

Где же точное место глаголя, помоста,

Где текла эта струйка, болтался язык,

Где толпу и влекла, и морозно знобила

Неизвестных мерзавцев публичная смерть,

Где чужих по развёрстке чужбина казнила

Средь чужих прибежавших на это смотреть,

Где мой город, победный и средневековый,

Превращал справедливое мщенье в позор, –

И взлетал леденеющий свист подростковый

Безразлично пронзителен, зрелищно-зол.

  

«Нонна Слепакова – из тех поэтов, что пришли в литературу с хрущёвской оттепелью, в начале шестидесятых. Хорошо помню её, молодую, стройную, светловолосую, очень привлекательную. А главное – безоговорочно, несомненно талантливую, что, впрочем, тогда не вызывало удивления: талант в те годы был нормой, – рассказывал в июльском номере «Невы» за 2007 год Александр Семёнович Кушнер. – У неё был неуживчивый, резкий, трудный характер, заставлявший её нередко поступать во вред себе (этим отчасти объясняется и её пребывание на задворках литературно-общественной жизни; впрочем, почти все мы, остававшиеся в этом городе, не променявшие его на Москву с её возможностями и соблазнами славы, были обречены на такую жизнь в тени). Не принадлежала Слепакова и ни к какой литературной стае, жила отдельно, сама по себе. Но он-то, этот независимый характер, запечатлённый в стихах, и делал их столь убедительными, безошибочно узнаваемыми».

 

 

А далее Кушнер подчёркивал:

«Слепакова не боялась в стихах жёсткой правды, горьких объяснений, постыдных ситуаций».

От себя я бы добавил только, что редко встречается в нашей поэзии такая искренность и просто обжигающая откровенность, какую можно встретить у Нонны Менделевны:

 

 

ПОСЛЕДНИЙ РАЗ В ЦПКО

 

Однажды с перепою, с переругу,

С тоскливого и злого похмела,

Сочтя меня – ну, может, за подругу,

Она ко мне в каморку забрела

 

И так сказала: «Я ведь не волчица,

Лишь ты при мне, а больше – никого…

Я даже согласилась бы лечиться…

Свези в последний раз в ЦПКО!»

 

Был день октябрьский, резкий, жёлто-синий.

Парк впитывался в лиственный подстил.

Никто под физкультурницей-богиней,

Помимо нас не мёрз и не грустил.

 

Спеша, считая время по минутам,

Я шла. Она ползла едва-едва,

Семейственным и пасмурным уютом

Окрашивая тощие слова.

 

Её уют – придавленный и ржавый,

Аттракционный, инфантильный рай –

Где все противогаз носили в правой,

А в левой – попрыгучий раскидай…

 

Мы шли, как шла она тому лет сорок –

При муже, при любви, при «до войне».

Но давних лет осколок или спорок

Не впору был, не пригождался мне.

 

Смотрела я скучливо и тверёзо

На пёстрый сор в общественном лесу

И жилки перепойного склероза

На влажном, вспоминающем носу.

 

И всё ж сидела с ней на той скамейке –

На Масляном Лугу, к дворцу спиной,

Где муж-покойник снял её из «лейки» –

Разбухшую, беременную мной.

 

Здесь, по-моему, ничего пояснять не надо, разве что несколько слов о «лейке». Кое-кто из старшего поколения наверняка помнит строчку из песенки военных корреспондентов:

 

С “лейкой” и блокнотом,

а то и с пулемётом, –

первыми врывались в города….

 

Так вот «лейка» – это знаменитый в довоенные времена фотоаппарат Leica немецкой компании Leica Camera AG.

А теперь вернёмся к стихам. «Ночью» – пожалуй, ещё более пронзительное:

 

Это ненависть, ненависть бродит

В поздний час у меня за спиной –

Водку глушит, будильник заводит,

Одичалой трясёт сединой…

 

Вот идёт тяжело, босоного,

Стонет. Воду лакает, как зверь.

И её мозговая изжога

Проникает ко мне через дверь.

 

«Знаешь, ненависть – это работа.

Ненавижу, вовек не прощу

День постылый – за то, что суббота.

Водку эту – за то, что хлещу.

 

А тебя ненавижу особо,

Потому что в ту давнюю ночь

Родила тебя эта утроба

И до гроба ты стала мне дочь.

 

Чуть под юбкой моей довоенной

Закруглился тобою живот –

Над твоей несмышлёной вселенной

Встала я, словно громоотвод!

 

Ненавижу за то, что, рожая,

Уберечь тебя думала я.

Ненавижу за то, что чужая!

Ненавижу за то, что моя!»

 

Потрясающе-страшные своей обнажённостью стихи.

В своей поминальной статье А.С. Кушнер отмечал и другие. Но отзвуки тех, сдаётся мне, я уже где-то и у кого-то улавливал. А эти – из первого раздела, –как бинты, присохшие к ране – только её:

 

МАЛЬЧИК С ВЕЛОСИПЕДОМ

 

У окон мальчик ходит,

А я почти стара.

Моя пора проходит,

Идёт его пора.

 

Притихнешь по старинке,

Как будто в двадцать лет,

Покуда по тропинке

Хрустит велосипед.

 

Сирень и всё, что хочешь,

А в общем – ничего.

И нехотя хохочешь,

Равняясь на него,

 

И ходит он, не зная,

Что я совсем не та,

И кто же я такая,

И чем я занята.

 

Бегу девчонкой бойкой

С нехитрою душой

За клетчатой ковбойкой,

За юностью чужой, –

 

Я всё ещё дурёха,

Хотя почти стара…

Идёт моя эпоха,

Прошла моя пора.

 

 

ПОДСОБКА

 

Топчан, плакаты, ветошь с блеском сала.

За стенкой – крики потные: спортзал.

«Я помню всё, что было», – я сказала.

«Раз помнишь, значит, было», – он сказал.

 

Но поцелуй уж не вбирал, как прежде,

А словно бы выталкивал вовне,

Когда без всех одежд во всей одежде

Слились мы на мосластом топчане.

 

Я, воскрешая стиль былого счастья,

Шептать пыталась что-то горячо,

Но он сказал: «Ты что, пришла общаться?»

Заткнулась я, не дошептав ещё.

 

Как в старину – и пригнанно, и пылко

Мы ожили – и пережили сласть,

Да некая оборванная жилка

В самом дыханьи нашем не срослась.

 

И доносилось: «Шагом марш – на брусья!

Жим, вис и мах!» – командовал спортзал.

Сказала я: «Что было – не берусь я

Запоминать». – «Взаимно», – он сказал.

 

 

ПОСЛЕДНИЕ МИНУТЫ

 

Кончалось всё у нас – поездка и любовь.

Трудились мы в такси над болтовнёю вялой,

Что, дескать, может быть, когда-нибудь да вновь

Всё будет ничего, кто знает, а пожалуй,

И очень даже ничего себе!

Так мы обманный ход искали в несудьбе.

 

На улицу мою – в изогнутый рожок –

Мы плавно по кривой вкатились на машине.

А улицу в тот час закат холодный жёг.

Уступы крыш блеснуть всей ржавчиной спешили,

А стены – всем своим чумазым кирпичом…

Под беспощадным розовым лучом

Тянулися ко мне изнывшие в разлуке

Суставы сточных труб, брандмауэры, люки.

 

И стыдно стало мне, что улицы моей

Не тронул старый лоск, ни современный глянец,

Что неуместнейше ты выглядишь на ней –

Точь-в-точь взыскательный, злорадный иностранец.

 

И стыдно стало мне, как будто я сама

Так улицу свою нелепо искривила,

И так составила невзрачные дома,

И так закатный луч на них остановила.

 

Мы вышли из такси, и тотчас, у ворот,

Весенний льдистый вихрь освобождённой пыли

Ударил нам в лицо, пролез и в нос, и в рот…

Окурки трепетно нам ноги облепили,

И запах корюшки нас мигом пропитал,

Чтобы никто уже надежды не питал.

 

И стыдно стало мне, как будто это я

Тлетворным ветерком в лицо тебе дохнула.

Я дверь в парадную поспешно распахнула –

И стыдно стало мне, что лестница моя

Лет семь не метена и семьдесят не мыта,

Что дверь щербатая и внутренность жилья

Неподготовлены для твоего визита.

 

И стыдно стало мне за улицу, район,

За город, за страну, за всё моё жилище,

Где жизнь любви – да что?! –

                                любви последний стон

Обставлен быть не мог красивее и чище.

 

…Когда же ты, в дверях составив мой багаж,

Мне руку целовал с почтением брезгливым,

Как у покойницы; когда же ты, когда ж

Рванулся из дверей движеньем торопливым –

То стыдно стало мне, что слишком налегло

И стиснуло меня пустое приключенье,

Что, в лифте ускользнув, смеёшься ты в стекло,

Летучее своё лелея облегченье.

 

И опять давайте вернёмся к статье Кушнера. Ведь Александр Семёнович лучше, чем кто-либо знает, что очень многих поэтесс его времени погубило подражание великим предшественницам – Ахматовой и Цветаевой:

«Проплыть между Сциллой и Харибдой им не удалось. Нонна Слепакова – поэт бесстрашный и самостоятельный. Предшественников следует выбирать не ближайших, живущих «на устах у всех», а удалённых от тебя на большое расстояние: в этом случае возникают более непредсказуемые и продуктивные «сцепления». Слепакова с интуицией, присущей подлинному поэту, так и поступила: в её стихах слышны отзвуки Блока и Некрасова. Блоковские мотивы звучат в её городских стихах, связанных с окраинными, непарадными улицами Петроградской стороны…».

 

 

ФОРТЕПИАНО В КВАРТИРЕ,

ГДЕ РЕДКО БЫВАЮТ

 

                                                             В.О.

 

Вальсом вздыхает оркестр духовой,

Газовый шарфик флиртует с погоном,

Пахнет умолкшим вдали полигоном,

Хладной сиренью и тёплой травой,

Дачным вагоном, молочным бидоном –

Музыкой, музыкой пахнет живой!

 

Пылью не пахнет, когда она всюду –

В грудах игрушек, подушек и книг

В мутном серванте, хранящем посуду,

И на простенках, являющих люду

Сталинский лик и заржавленный штык,

Карту Отчизны, зашедшей в тупик.

 

Через забор, не дойдя до ворот,

И по росе – до затихшего бала,

И – под пикейное прячь покрывало

Взор, приглашение, шквал, разворот,

Что началось, что ещё не бывало,

Что неизбежно быльём порастёт.

 

Ну, а быльё – это просто пыльё.

Клочья ворсистые душат жильё,

Тускло клубясь на столах, инструментах,

На фотографиях, траурных лентах,

На плащ-палатках, ремнях, позументах,

Даже на памяти – в складках её.

Вальс прекращает своё волшебство

Стуком тупым проседающих клавиш.

Господи Боже мой, что Ты оставишь

Нам от всего, от всего, от всего?..

 

«Её стихи густо населены людьми: это родители, их друзья, родственники, соседи, это товарищи по литературной молодости, и среди них нередко – пьяницы и неудачники, это старухи, продавщицы, служащие учреждений, живущие «от получки до получки», замороченные тяжёлым бытом и советской идеологией. Автор ощущает себя одним из этих людей, – тех, кому во все времена, и в брежневские, и в перестроечные, живётся одинаково тяжело», – опять-таки справедливо отмечает А.С. Кушнер.

Обрисовывая нынешнее положение, в котором оказалась отечественная литература и то, что отодвинуло на второй план поэзию Нонны Слепаковой, Кушнер убеждает нас и в том, что

«настоящие стихи обладают едва ли не волшебной способностью возвращаться из забвения, обретать вторую жизнь. Нет ни одного замечательного поэта, который был бы пропущен, забыт, канул в небытие. Время убирает жуликов и самозванцев и выводит на авансцену тех, кто этого заслужил подлинностью врождённого таланта, ответственностью и надёжностью своего поэтического труда. Знание об этом непреложном законе помогает жить».

И ещё уже конкретно о ней:

«Поэтический дар спасает от отчаяния, в злые и горькие минуты приходит на выручку – и тогда она видит то, что другие не видят, слышит то, что другие не слышат, – и может об этом замечательно сказать в стихах: «Птица на плече», «Чертополох», «Костёр», «Осенний палисадник», «Автобусное счастье», «На закате», «Освобождение снегиря»…

Из всего перечисленного приведу одно – «Автобусное счастье»:

 

Сладострастно, тишком,

По весеннему свету –

Култыхаю пешком?

Нет! В автобусе еду!

Только двадцать минут

Прождала я – и села!

Не нарушен маршрут

К довершению дела!

Есть бензин, есть тепло,

Даже окна промыты,

И мне кажет стекло

Реку, травку, граниты!

Кресло мягко томит,

Удовольствие множа.

Подо мной кожемит

Глянцевит, словно кожа.

Не изрезан ножом

Обувного вандала,

Чтоб, как за рубежом,

Я на нём восседала!

Я жива – в полусне,

В тёплой качке, в покое…

Пофартило же мне!

И к чему бы такое?

Ты вертись, колесо,

Колыбельней и круче!

Ах, как мне хорошо!

Как бы не было лучше!