Голос без посредников

Рубрика в газете: Мы – один мир, № 2026 / 43, 29.10.2026, автор: Нурмагомед ГАДЖИАХМЕДОВ (г. Махачкала)

Бывают книги, которые читаешь не только глазами, но и слухом. «Песня путника» дагестанского кумыкского поэта Казима Казимова – из таких. На её страницах рядом стоят переводы известных мастеров слова и собственные версии поэта. Но самое интересное начинается там, где автор берётся переводить себя сам. Это уже не перевод в привычном смысле, а разговор поэта с самим собой на чужом языке – разговор, в котором он не может позволить себе ни неточности, ни фальши. Оригиналы в сборнике не приводятся, и это невольно задаёт разбору границы. Мы не можем судить о букве, о точности формальных решений – но зато отчётливо видим другое: творческий метод автора, его способ слышать собственный голос на другом языке и те потери, которые неизбежны для любого поэта, решившегося на такую попытку.

 

 

Автоперевод – странный и редкий жанр. Поэт здесь абсолютно свободен: он знает свой замысел изнутри, ему не нужно угадывать образ. И одновременно он жёстко ограничен: чужой язык не пускает дальше определённой черты, а мера владения им становится мерой возможного. Быть автором в переводе – значит обладать абсолютным зрением оригинала и оставаться заложником разности языковых миров. Это вечный компромисс между глубиной замысла и теснотой чужой формы.

Для тюркоязычной поэзии, переводимой на русский, этот компромисс обретает почти неизбежную форму: силлабо-тоника, классический ямб и хорей. Цель ясна – донести до русского читателя живую мысль и первозданное чувство. Ради этого поэт сознательно жертвует формальными особенностями оригинала. И такая стратегия работает: языковой барьер падает, а на русском возникает текст эмоционально достоверный и поэтически убедительный.

Если смотреть на образно-содержательную структуру автопереводов, Казиму Казимову удаётся сохранить главное. Сюжетная и тематическая канва стихотворений остаётся нетронутой. Путь, родина, любовь, утрата, память – эти мотивы проходят последовательно, не распадаясь. Особенно удаются эмоциональные доминанты: пронзительное горе в цикле памяти сына («Вечерний мотив»), философская тоска в «Песне путника». Но там, где речь заходит о национально-специфических образах и реалиях, начинаются сложности. В стихотворении «Дожди в Джубге и в Краснодаре» топонимы сохранены – и это верно, – но сам образ «хмари» (густого тумана, мглы) едва ли будет до конца понятен русскому читателю без пояснения. Тенгри, Азраил, Эдем, Энем – эти имена переводчик оставляет как есть, но не всегда сопровождает сносками, и для неподготовленного читателя возникает культурный зазор. И всё же сам выбор сохранить эти понятия, а не заменить их аналогами, кажется оправданным – это уважение к оригиналу, а не переводческая робость.

Мелодичность, напевность, столь характерная для кумыкской поэзии, проявляется в плавных ритмах и перекрёстной рифмовке (ABAB). Это создаёт ощущение музыкальности, особенно важное там, где стихи посвящены гитаре или песне – «Твоя гитара», «Песня путника». Интонационно Казимову хорошо удаются вопросительные, восклицательные, элегические ноты. Строки вроде «Надо ль в этот чудный сон влюбиться?» или «Голубь, голубица, пощадите!» звучат естественно и выразительно – в них нет натуги.

Лексика переводов – литературная, временами возвышенная: «бренные силы», «вечная Земля», «святая Лира». Это уводит текст от возможной разговорности оригинала, но соответствует традиции русской поэтической классики. Метафоры часто калькируются – «любовь, как гора изо льда», «душа – как выжженная хата», – и это сохраняет образность, хотя иногда звучит для русского уха необычно. Можно счесть это недостатком, если стремиться к полной естественности. А можно – достоинством, если видеть в этом сохранение чужого поэтического мышления.

Творческие удачи автора бесспорны. Переводы отличает содержательная ясность: они легко читаются, а их смысл прозрачен. Благодаря эмоциональной убедительности глубокие чувства – горе, любовь, тоска – переданы искренне и экспрессивно. Главное достоинство работы – поэтическая цельность: каждое стихотворение воспринимается как самостоятельное художественное произведение, а не как механический подстрочник. И метафоры Казимова не заёмные. «Любовь, как гора изо льда», «сердце – как выжженная хата», «стены завывают впотьмах», «свет солнца, звёзд и свет любви святой, в заветный узел завязала нить» – это своё, выстраданное, увиденное. Такие образы не спутаешь с чужими.

Единственное, с чем сталкивается читатель, – тонкая, порой неизбежная адаптация поэтического языка под русский словесный строй. Она немного сглаживает уникальные национальные формы оригинала. Но это не умаляет мастерства Казимова как автопереводчика. Напротив, перед нами классический пример объективной сложности перевода поэзии, где автор ищет компромисс между двумя совершенно разными языковыми мирами. Если оценивать результат по воздействию на читателя и сохранению смыслового ядра, переводы заслуживают высокой оценки. Они делают своё дело: знакомят русского читателя с творчеством поэта, донося его боль, любовь и размышления о жизни и смерти.

Судя по текстам, автор хорошо владеет русским языком. В качестве примера, подтверждающего мысль о хорошем владении русским языком при отдельных кальках и необычных сочетаниях, можно привести строку из стихотворения, посвящённого Лермонтову, «Тебя успел увидеть я». Поэтичность фразы «Тебя успел увидеть я» строится на изменении привычного порядка слов. В обычной речи мы бы сказали: «Я успел увидеть тебя». Перестановка ломает стандартную грамматику и создаёт сразу несколько художественных эффектов: а) смысловой эффект: вынося местоимение «тебя» на первое место, автор мгновенно заявляет о центре своего мира. Фокус внимания читателя сразу падает на объект чувств, а не на само действие или фигуру говорящего; б) эффект затаённого дыхания: местоимение «я» намеренно уведено в самый конец. Это создает лёгкую паузу, интригу и ощущение, что фраза рождается в моменте, как искреннее, почти робкое признание; в) особый ритм и мелодику: в русском языке инверсия меняет чередование ударных и безударных слогов, делая фразу напевной. Строка приобретает чёткий стихотворный размер (трёхстопный ямб с пиррихием): ТебЯ | успЕл | увИ|деть Я); г) отрыв от бытовой речи: такой порядок слов сигнализирует читателю, что перед нами не бытовой разговор, а пространство высокой поэзии, где чувства важнее строгих правил синтаксиса.

Но там, где автор пытается адаптировать свой текст под русский стих, иногда ритм «хромает», а рифмы неточны. Это говорит о том, что перед нами не профессиональный русский поэт, а поэт, пишущий на русском как на втором языке. Пример – первая строфа «Песни путника»:

 

У дороги мой дом, я и сам здесь бывалый,

Столько вёрст исходил, столько бурь повидал.

Принимал на ночлег корабли у причала –

Тех великих людей, кто мой дом посещал.

 

Рифмовка перекрёстная (ABAB), но вторая рифмопара — «бывалый — причала» – неточная: -алый и -ала не совпадают ни по звучанию, ни по грамматической форме. Точную рифму даёт только пара «повидал – посещал». Это типично для автора, который мыслит силлабически, а не силлабо-тонически: в кумыкском стихе рифма часто основана на созвучии гласных и повторяемости аффиксов, а не на точном совпадении ударных слогов. Ритм тоже нестабилен. Если читать строфу как ямб, уже в первой строке после «мой дом» и «я и сам» возникают лишние слоги и сбои: «я и сам здесь бывалый» не укладывается в четырёхстопный ямб. Вторая строка ближе к трёхстопному ямбу с перебоями, но тоже не выдерживает единого размера. Третья перегружена слогами и звучит как прозаизированный дольник. Возникает ощущение, что автор «подгоняет» кумыкский силлабический оригинал под русскую силлабо-тонику, но она ему тесна: смысл и общая напевность сохраняются, а строгий метр и точная рифма не достигаются.

Талант Казимова – несомненный и самобытный. Он проявляется в способности к глубокому, подлинному переживанию и в умении облечь это переживание в слова. Его поэзия не оставляет равнодушным, потому что в ней нет фальши. Самое сильное в этих переводах – эмоциональная подлинность. Особенно это видно в цикле «Вечерний мотив». Строки вроде «Я как мертвец, застрявший без могилы» или «Стучи в груди моей, мой соколок» звучат как сырой, необработанный крик души. Такая интенсивность чувства – признак большого лирического таланта.

Казимов обладает философским складом мышления. Он ставит и решает вопросы жизни и смерти, веры и судьбы, родины и чужбины, языка и памяти. Его поэзия масштабна: от интимного шёпота до вселенских обобщений. Это говорит о поэтическом зрении, способном видеть большое в малом. Философская масштабность видна в стихотворении «Я – мать-Земля!..»:

 

Я – мать-Земля!

А сердце у меня –

Лишь крохотное, огненное ядро,

Что страшно бьётся в темноте глубокой.

 

Здесь автор поднимается до космических обобщений, говоря от лица планеты.

Если разобрать стилистику автопереводов, становится ясно: она носит сугубо смешанный характер. Есть элементы высокого стиля, но также и разговорные, иногда «неуклюжие» фразы. Высокая, архаическая лексика соседствует с разговорно-сниженными выражениями, встречаются и необычные сочетания. Это создаёт эффект искренности, но одновременно и стилистический разнобой. Такой смешанный стиль типичен для авторов-билингвов. В лучших местах это даёт свежесть и силу, в слабых – ощущение «неуклюжести». В тексте часто используются возвышенные метафоры, книжная лексика, традиционные романтические символы и архаичные формы («златая коновязь», «впотьмах», «бренных сил», «вешний город», «отчий дом»), высокие поэтические образы («посвятил святую Лиру», «души моей соната», «в мерцанье звёздного огня»), мифологические и сакральные сущности (Гермес, Ной, Азраил, Тенгри). Однако иногда рядом с поэтическими образами внезапно появляются сниженные, бытовые слова, которые нарушают общую возвышенную тональность: «Любуюсь, нянчу и целую» – бытовой глагол «нянчу» плохо вяжется со строкой ниже: «И посвятил святую Лиру». Разговорно-бытовое слово «пустяк» в финале драматического катрена «Я одинок. И я – пустяк» звучит несколько диссонирующе, сниженно и приземлённо, создавая резкий контраст с общим патетическим или трагическим тоном стихотворения. «Завыванье – души заливанье» – крайне неуклюжая и тяжёлая для поэтической речи конструкция. Фраза «до ста седин» грамматически неестественна.

Главная сила автоперевода – в абсолютной смысловой подлинности. Казимову не приходится «угадывать» чужие образы: он точно знает, что хотел сказать, и не интерпретирует, а воссоздает. Это избавляет текст от главных грехов стороннего перевода – упрощений и домыслов. Мысли и чувства автора донесены с предельной достоверностью. Однако автопереводчик неизбежно попадает в ловушку двойственности, балансируя между творцом и толкователем. Такая свобода таит в себе риск «пересказа», когда живая поэтическая энергия оригинала уступает место точной, но приземлённой прозе. В некоторых строках этот компромисс становится очевидным:

 

Сто первая струна души твоей

Созвучием меня очаровала.

И я всё время думаю о ней,

Чтоб и она моим созвучьем стала.

 

Рифмовка ABAB выдержана (твоей – о ней, очаровала – стала). Но строка «Созвучием меня очаровала» и продолжение «Чтоб и она моим созвучьем стала» – почти тавтология, буквальный повтор корня: созвучие – созвучье. Это звучит как переводческая калька, где автор следует за структурой кумыкской фразы.

Но достоинства перевешивают. Они – в глубине, аутентичности, эмоциональной подлинности и смелости образов. Недостатки – в неровной русской стихотворной технике, приблизительных рифмах, сбоях ритма и кальках с родного языка. И всё же эти слабости не отменяют главного: перед нами живой голос поэта, который сам перевёл свою боль на русский язык. Автор проявил незаурядное мужество и талант, переводя свои стихи на неродной язык. Это не просто перевод, а второе рождение стихов. Вердикт прост: талант преобладает над мастерством. Мастерство в русском стихе находится в стадии становления или подчинено задаче самовыражения. Как автор-переводчик Казимов ценен именно способностью донести до русского читателя душу кумыкской поэзии, а не виртуозностью формы. Оценивая его талант и мастерство, важно разграничить силу поэтического дарования и уровень владения русской стихотворной техникой. В случае автоперевода это особенно существенно: автор выступает одновременно творцом и интерпретатором, а язык перевода для него – не родной, а благоприобретённый.

Но это не приговор. Автоперевод – особый жанр, где автор имеет право на «шероховатости», потому что он свидетельствует, а не демонстрирует. Его переводы ценны не безупречностью формы, а аутентичностью голоса, способностью ввести русского читателя в мир кумыкской души. Его сила – в подлинности, в способности заставить читателя сопереживать. И это важнее, чем точная рифма. Его автопереводы не блещут «гладкой» стерильностью – они дышат. А то, в чём есть жизнь, всегда ценнее безупречного изваяния.

Это принципиально важное уточнение позволяет поставить финальный диагноз феномену Казима Казимова. Когда поэт переводит себя сам, он решает невозможную задачу: передать на чужом языке то, что изначально рождалось в ритмах, образах и звуках родного. Это не работа переводчика-профессионала, для которого важна эквивалентность. Это вторая жизнь стиха, и автор имеет право на вольность – но и несёт полную ответственность за результат. Казимов идёт на это. И уже сам факт такого шага говорит о масштабе личности: он хочет быть услышанным за пределами кумыкского мира, хочет, чтобы его боль, его любовь, его размышления о Боге и Судьбе вошли в русскую поэтическую вселенную. Это миссионерство, а не тщеславие. Авторские переводы, представленные в книге, – добросовестная и талантливая работа, выполненная в лучших традициях русской школы художественного перевода. Казим сумел сохранить главное – душу и нерв оригинальной поэзии, её гражданский и философский пафос, глубину личной трагедии.

В мировой литературе автоперевод – признанный путь к глобальному признанию, и Казимов идет именно по нему. История знает великие примеры, когда авторы, творившие на «малых» языках, сами открывали себе двери в мировую культуру. Наиболее яркий и классический пример – Рабиндранат Тагор, который перевёл свой бенгальский сборник «Гитанджали» на английский. Результат – потрясённая Европа и первая в истории неевропейская Нобелевская премия (1913). Иосиф Бродский в эмиграции сам перелагал свои стихи на английский, закрепив статус поэта планетарного масштаба и нобелевского лауреата (1987). Сэмюэл Беккет виртуозно балансировал между французским и английским, пересоздавая свои шедевры под каждую культуру, что принесло ему Нобелевскую премию (1969). Чингиз Айтматов начинал писать на киргизском, но его собственные русские переводы открыли ему многомиллионную мировую аудиторию. Владимир Набоков превратил автоперевод в высокое искусство, филигранно переведя «Лолиту» на русский, а раннюю русскоязычную прозу – на английский. Этот путь, успешно пройденный классиками, требует огромного таланта. Искренне желаем Казиму Казимову успехов в его творческом поиске и верим, что эта дорога принесёт ему заслуженное признание.

 

Н.Э. Гаджиахмедов,

доктор филологических наук, профессор,

завкафедрой Дагестанского ГУ

 

---

 

Справка

 

 

Казим Атаевич Казимов (Казим Кахруман) – кумыкский поэт и публицист. Родился 18 февраля 1961 года в селе Кафыр Кумук Буйнакского района Республики Дагестан. Член Союза писателей России с 1999 года, член Союза журналистов России с 2003 года.

Окончив среднюю школу в селе Новый Кумук в 1978-ом году, Казим был призван в ряды Советской Армии. Воинскую службу проходил в группе Советских войск в Германии. Учился в Дагестанском сельскохозяйственном техникуме руководящих кадров среднего звена, затем окончил филологический факультет Дагестанского государственного университета. Многие годы работал учителем кумыкского языка и литературы в родной школе, директором сельского Дома культуры, сотрудником редакции Буйнакской районной газеты «Глас народа», директором Кафыр Кумукской средней школы.

Стихи пишет на родном кумыкском и русском языках с 13 лет. Первые стихи печатались в школьной стенгазете, а затем стали появляться на страницах Буйнакской районной газеты «Коммунизмни шавласы» («Луч Коммунизма») и в Республиканской газете «Ленин ёлу» («Ленинский путь»). Большие подборки стихов печатались в детском журнале «Къарчыгъа» («Соколёнок»), «Дослукъ» («Дружба»), «Адабият Дагъыстан» («Литературный Дагестан») в республиканской газете «Дагестанская правда».

В Дагестанском книжном издательстве изданы шесть поэтических сборников автора: «Росинки на зелёной траве», «Жемчужные зёрна», «Кочующая звезда», «Безвременье», «Обручальное кольцо», «Чёрным по белому» общим тиражом 3000 экз. В частном издательстве «АЛЕФ» в 2026 году издана книга на русском языке под названием «Песни путника».

Произведения Казима Казимова включены в школьные учебники и разные антологии. Он собрал и редактировал книгу члена союза писателей России, известного историка-литературоведа Магомедганипы Акаева под названием «Зов великой степи», изданную в 2024-ом году, и 2-ой том Антологии кумыкских поэтов под названием «Слово испытанное веками», изданной в 2025-ом году.

Подборка стихов Казима Казимова в переводе Максима Амелина вошли в антологию детской литературы, вышедшую в Москве в 2017 году.

В настоящее время Казим работает в должности заместителя редактора республиканской газеты «Ёлдаш», издаваемой на кумыкском языке.