Наука уходить

№ 2026 / 43, 29.10.2026, автор: Алексей МЕЛЬНИКОВ (г. Калуга)

 

Дмитрий Голубков – прозаик, поэт, редактор. Один из ключевых, хотя и неназванных героев последнего литературного шедевра своего приятеля, соседа по Посёлку Академиков в Абрамцево – Юрия Павловича Казакова. 4 ноября 1972 года, в возрасте 42 лет, Дмитрий Николаевич выстрелил в себя из ружья. Накануне выпросил у своего соседа Юрия Казакова патрон, якобы для охоты. Юрий Казаков всю оставшуюся жизнь корил себя за доверчивость, обернувшуюся страшной трагедией.

 

 

Память о рано ушедшем товарище Юрий Казаков запечатлел в своём бессмертном «Во сне ты горько плакал»…

«И когда, в какую минуту вошла в него эта страшная, как жало, неотступная мысль? – мучился вопросом Юрий Казаков. – А давно, наверное… Ведь говорил же он мне не раз, какие приступы тоски испытывает он ранней весной или поздней осенью, когда живёт на даче один, и как ему тогда хочется разом всё кончить, застрелиться. Но и то сказать – у кого из нас в минуты тоски не вырываются подобные слова?

А были у него ночи страшные, когда не спалось, и всё казалось: лезет кто-то в дом, дышит холодом, завораживает. А это ведь смерть лезла!..»

 

 

За четыре года до своего ухода Дмитрий Голубков напишет:

 

Наука уходить. Уменье в срок,

Уста от уст приросших отрывая,

Отхлынуть, выплеснуться за порог,

Запруды и ограды размывая.

Собой наполнив всё и пропитав

(Как чёток след в песках после прибоя!),

Умчаться в море, сердцем моря став,

Его волною самой голубою…

Ушла. Прошло. Всё дальше я и выше,

И всё огромнее морская гладь.

Всё зорче вижу я тебя и слышу:

«Прости, любимый…»

Нечего прощать.

 

Дмитрий Голубков слыл талантливым, ярким, уверенным.

«Когда-то очень давно, прочитав в вёрстке рассказ Голубкова “Мой спутник”, пригласила его к себе в редакцию, – вспоминала литератор Елена Тарасова. – В ту пору Дима казался вполне благополучным человеком. Он много писал, был трепетно влюблён в своего сына (ему, кстати, и посвящён рассказ «Мой спутник»), воспитанием которого истово занимался. Был Голубков очень интеллигентен, образован, начитан. По-настоящему любил музыку, живопись архитектуру. И в отличие от Казакова, рвавшегося в Сибирь, стремился повидать Азию. По командировке, которую я ему как-то дала, он побывал в Ташкенте, Самарканде, Бухаре. Приехал, переполненный впечатлениями, и написал для журнала прекрасный очерк об увиденном. После публикации нескольких рассказов и этого очерка он стал часто заглядывать в редакцию. От года к году он становился печальнее. Что-то у него было неблагополучно дома. Огорчало, мучительно огорчало и отдаление сына. Об этом он говорил впрямую. Как-то, незадолго до своей трагической кончины, он зашёл ко мне. Был очень печален, но и исповедален. Тогда-то он рассказал о сыне и одиночестве. Но я не поняла, насколько это всё серьёзно…»

Бескомпромиссным Дмитрий Голубков похоже был с самого начала. Порой – до самых крайних форм протеста против действий тех, кого по жизни бесконечно уважал. Если в этих действиях усматривал свою обиду. Как, скажем, в отношении своего кумира по поэтическому цеху – Бориса Слуцкого, с которым ещё на заре своей литературной карьеры, в 1961 году, крайне резко и, скорее всего, несправедливо обошёлся, однажды оглушив мэтра известием о решительном разрыве.

«Борис Абрамович! Наш сегодняшний теле-диалог удивил меня: неожиданно я оказался в роли «бедного просителя», пекущегося о своих сочинениях, – рассерженно адресовался к Слуцкому Дмитрий Голубков. – Ваше обещание «проследить за судьбой» моих стихотворений было дано Вами по собственной Вашей воле – я лишь спросил Вашего мнения – стоит ли мне давать стихи в «День поэзии». Да и телефонные мои звонки к Вам явились следствием давнишнего Вашего приглашения звонить, дарить книжку и даже «приходить в гости». Назойливость в устроении своих литературных дел всегда была чужда и противна мне. Она скорее свойственна другим Вашим протеже. По праву младшего сотрудника по литературному цеху хочу сказать Вам, что тон, усваиваемый Вами в последнее время, приличествует скорее А.Софронову и С.Смирнову, «в одной пригоршне» с которыми Вы отказались соседствовать, когда я попросил у Вас рекомендацию для вступления в Союз. (Вы, видимо, забыли, что не без успеха участвовали однажды в ближайшем соседстве с тем же Смирновым в более недостойном деле – Б.П.) Я вовсе не хочу обидеть Вас – мне попросту неприятно видеть Вас в роли, не подобающей Вам – поэту, уважаемому мною. Звонить Вам впредь я, разумеется, не буду ни по какому поводу. С приветствием, Дм.Голубков».

 

Разрывы не перестанут преследовать Голубкова и после: в семье, в литературе, в настроении… Хотя тому же Казакову запомнился не только в минуты чёрной тоски, но и кипучей деятельности. Загадочно сильно любил Абрамцево. До страха любил. До боли. До отчаянной, видимо, мысли остаться здесь навсегда…

 

Как рано темнеет, как сердцу светло!

Теплеют глаза от прощального пламени.

Берёзовым лёгким листом замело

Еловое чёрно-зелёное раменье.

Беспамятно и безоглядно тону

В дубраве – горящей, раскольничьей, мреющей.

Поникшие клёны уходят во тьму,

Как в ризах печальных больные царевичи.

Разлуки закон облакам незнаком,

Не ведает боли деревьев содружество.

Но сам я охвачен осенним огнём,

И сердце, как лист, обмирает и кружится…