Ловец облаков

№ 2026 / 43, 29.10.2026, автор: Александр БАЛТИН

 

 

Позиционирование себя он производил жёстко, со смирением, с колоритными подробностями и неожиданными характеристиками собственного отношения к яви:

 

«Рядовой облаков, рядовой незначительных мест,

Был таким я вчера и, наверное, этаким сдохну», –

Говорю сам себе, подмечая за окнами крест

Да бредущего к церкви знакомого всем выпивоху.

Рядовой городов и посёлков, где рыбы в реке

Узнавали меня – простака с тростниковою дудкой –

По нескромному слову, по яркой бедовой тоске,

Я – ловец облаков, что плывут над локальною «дуркой»…

 

Рыбы, узнающие поэта – почти Франциск Ассизский, читавший стихи птицам. Или – тем же рыбам: поэт, как мера всеотзывчивости, помноженная на кадры безумия в мире, прикидывающимся нормальным.

Евгений Чигрин сильно заряжал строки движением: хотя их могли шептать ночь, и заурядные «расейские» пейзажи, столь густо представленные у него.

 

Проснёшься в три и смотришь за окно:

Там вьётся снег, бомжара близ помойки

Да визави панельное кино

Многоэтажек, как итоги стройки, —

 

Куда как жизнь взметнулась сильно вверх —

Туда нас всех впихнут поодиночке…

Всё торопливей ночь швыряет снег,

Вышёптывает въедливые строчки.

 

И ночь швыряет снег, как строчки, и всё для поэта пронизано поэзией, включая абсолютно апоэтичные районы многоэтажек, помойки, бомжа – с потерянной жизнью.

Чигрин расшифровывал собственное «я» с той мерой силы, которая, наполнив стихи таинственной субстанцией поэзии, определяет их долговечность.

Строфы иногда у него – почти кино, где мерцают кадры, соединённые дыханием мистического монтажа:

 

Проснётся снег – причудится Бретань,

В которой не бывал – едва ли буду.

Ведёт ноябрь прохладу и простуду

В пугливую от скуки глухомань,

Где в одиночку пьётся не всегда,

А с кем попало выпивать не тянет,

И наилучший собеседник – память.

В библейском небе – жёлтая звезда…

 

Словно через внутреннюю усложнённую оптику поэт видит то, чего не видел в жизни. Бретань раскроется – символом счастья, которого нет, какое повсюду. Жизнь у Чигрина равна чуду. И в его поэзии возникают уютные картины счастья – альфы человеческих устремлений:

 

Ты знаешь, райский сад цветёт…

Но ты не видишь это.

А если видишь, почему

Мобильный твой молчит?

Течёт весна большой рекой,

Перетекая в лето,

И так легонечко сейчас

Сиренью шелестит.

 

Сирень легка, а лёгкость – это почти полёт. Евгений Чигрин заражал своим ощущением чуда-жизни, полётами своими читателя, заражал, поражал, чтобы, оставив свой поэтический свод, раствориться в пространстве, где должны быть неизвестные нам варианты творчества.