Остался разговор

Рубрика в газете: Последний поклон, № 2026 / 46, 18.11.2026, автор: Иван ГОБЗЕВ

Есть особая неловкость в том, чтобы писать о человеке, с которым совсем недавно разговаривал и собирался встретиться. Ещё не успеваешь привыкнуть к мысли, что его больше нет, а уже приходится подбирать слова в прошедшем времени. Михаил Бойко погиб 3 ноября на Купянском направлении. Ему было 47 лет.

 

Михаил Бойко

 

Я писал рецензию на его последнюю книгу – «К онтологии русской боли», вышедшую в петербургской «Алетейе». Мы общались незадолго до его гибели, переписывались, собирались увидеться. Михаил оставил у меня впечатление человека удивительно простого и добродушного. Говорю это не в качестве дежурной характеристики покойного, а потому, что именно таким он мне запомнился. Помню одну маленькую подробность нашей переписки. Будучи уже в зоне боевых действий, Михаил попросил меня прислать ему мой старый рассказ. Оказалось, он давно его читал, но теперь не мог найти и хотел перечитать. Мелочь, но мне она запомнилась. В этой просьбе было что-то очень человеческое, располагающее. Сегодня я всё думаю об этом рассказе, о нашей переписке, о встрече, которую мы откладывали на потом.

Бойко вообще был человеком с необычной интеллектуальной биографией. Физический факультет МГУ, оконченный с отличием, естественно-научная подготовка, а затем – литература, критика, философия, культурология. Он работал в «Независимой газете», был одним из заметных критиков «НГ Ex libris», занимался преподаванием, писал прозу и стихи. Кандидат искусствоведения. Но, пожалуй, важнее всего, что он не ограничивался работой внутри какой-либо дисциплины. Ему хотелось создавать собственные интеллектуальные конструкции, придумывать новые способы разговора о вещах, которые, казалось бы, давно изучены и описаны.

Так появились его алгософия и нигилософия: два больших философских проекта, которые он развивал на протяжении многих лет. В первом случае речь шла о боли как особом способе постижения мира, во втором  о проблеме Ничто и границах осмысленного разговора о небытии.

Когда я писал рецензию на «К онтологии русской боли», мне было важно показать, что это не совсем та книга, которую можно представить по одному лишь заглавию. В ней соединены два самостоятельных трактата: «Боль: Введение в алгософию» и «Ничто: Введение в нигилософию». Она не столько исследует национальную психологию русского страдания, сколько предлагает оригинальную концептуальную систему, в которой боль становится отправной точкой для разговора о реальности, сознании и человеческом существовании, а Ничто предметом самостоятельного философского анализа.

У меня были замечания к этой работе. Я писал о плотности авторской терминологии, о многочисленных неологизмах, о том, что читателю порой приходится преодолевать довольно высокий словесный барьер. Но вместе с тем я старался подчеркнуть серьёзность его замысла. Это была не попытка произвести впечатление необычной философской лексикой, а многолетняя работа над собственной системой. Бойко не просто рассуждал о чужих идеях, он пытался построить свою философию.

И всё-таки в книге меня особенно зацепили не самые сложные теоретические разделы, а небольшое автобиографическое введение. Михаил вспоминает, как в детстве пытался поймать руками пламя свечи, как наблюдал за мальчиком, который колол себе кожу булавкой, как испытывал почти физически невыносимое чувство при виде раздавленных на асфальте дождевых червей. Именно здесь, на мой взгляд, обнаруживается настоящий экзистенциальный нерв его философского проекта.

Боль для него начиналась не с определения в учебнике и не с очередной академической дискуссии. Она начиналась с живого впечатления, с непосредственного столкновения с чужим страданием, пусть даже страдает крошечное существо, дождевой червь. В рецензии я назвал червя, по сути, одним из соавторов книги. Теперь, перечитывая эти страницы, думаю, что эта детская способность остро воспринимать чужую боль, наверное, говорит о Михаиле не меньше, чем все его философские построения.

В этом смысле в нём соединялись две стороны, которые не всегда легко уживаются в одном человеке: склонность к абстрактному интеллектуальному конструированию и очень непосредственное, почти детское восприятие жизни. Он мог создавать сложнейшие понятийные конструкции, но отправной точкой для него становилось простое человеческое или даже нечеловеческое страдание.

В 2023 году Михаил добровольцем отправился на фронт. Это решение, вероятно, многим казалось неожиданным: человек с его образованием, научными и литературными интересами мог продолжать жить вполне благополучной московской жизнью, писать книги, заниматься преподаванием. Но в интервью «Литературной газете», опубликованном в мае этого года, он сам объяснял, что не смог бы уважать себя, если бы остался в стороне. Он говорил о войне без привычной литературной позы, рассказывал о сослуживцах, о потерях, о собственном ранении.

В этом интервью есть одна фраза, которую теперь особенно хочется вспомнить. На вопрос о том, чем он собирается заниматься после войны, Михаил ответил: «Всё равно философия и литература – это моя жизнь». Собственно, это многое объясняет. Даже находясь на фронте, он оставался прежде всего человеком мысли, книги, слова. Война вошла в его существование, изменила его, стала частью его личного опыта, но не отменила главного.

Летом, после госпиталя (его атаковал дрон и он чудом остался жив) он приезжал в Переделкино к Надежде Кондаковой и её сестре. Привёз букет и свою новую книгу. Они несколько часов разговаривали о жизни, войне, литературе. Мне запомнился этот эпизод из опубликованных воспоминаний о нём. В нём нет ничего специально героического: просто человек, вернувшийся после ранения, приезжает к знакомым, привозит цветы, дарит книгу, обедает и разговаривает. Наверное, именно из таких подробностей и складывается подлинный человеческий портрет.

3 ноября в Михаила опять попал дрон. На этот раз фатально. О последних обстоятельствах его гибели рассказали сослуживцы. Один из них передал последние слова Бойко, обращённые к матери: просьбу сказать ей, как сильно он её любит. Писав о боли, он сполна изведал, что это такое.

Мне жаль, что мы не успели встретиться. Жаль, что не поговорили ещё раз о его книге, о литературе, о чём-то постороннем. Рассказ, который он просил прислать, я отыскал текст и отправил ему в чате. Значит, эту маленькую просьбу я всё-таки успел выполнить. Но мы уже не поговорили о рассказе, не обменялись впечатлениями, не продолжили разговор, который казался совершенно естественным и который, как мне думалось, у нас ещё будет возможность продолжить.

В литературной среде часто говорят, что после писателя остаются его книги. Конечно, ещё и такие маленькие, почти незаметные свидетельства человеческого присутствия: чья-то просьба, короткое сообщение, отправленный текст, несостоявшаяся встреча.

 


 

Иван Гобзев

 

Иван Александрович Карпенко (литературный псевдоним Гобзев) – кандидат философских наук, преподаватель Высшей школы экономики, писатель.

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *