Уловить не факты, а дух

Рубрика в газете: Интервью, № 2026 / 5, 06.02.2026, автор: Алексей АНИСИМОВ

Писатель Алексей Анисимов в своём творчестве изображает необычные повороты судьбы и подходы, благодаря которым человек осознаёт перемены и находит собственное место в изменившемся до неузнаваемости окружающем мире. Его роман «Лахайнский полдень» – глубокая психологическая история того, как герой-чужак пытается стать своим в обществе, закрытом для чужих.

 

 

– О чём вы хотели рассказать в первую очередь, когда начинали работу над «Лахайнским полднем»?

– В первую очередь – о состоянии перехода. О моменте, когда прежние ориентиры уже не работают, а новые ещё не сложились. Меня интересовал не внешний конфликт, а внутренняя точка, в которой человек вынужден пересобрать себя без гарантий и без права на возврат.

При этом было бы преувеличением сказать, что, начиная работу над «Лахайнским полднем», я сразу ясно сформулировал для себя эту идею. Скорее, понимание пришло позже – через внешние события и сюжет. И уже после этого стало ясно, что именно я хочу сказать и в какую глубину готов идти.

– По мнению голландцев, лучшая книга об их стране – «Серебряные коньки» Мэри Мейп Додж, хотя автор никогда не была в Нидерландах. Как такое могло получиться? Мог бы «Лахайнский полдень» стать подобной книгой о Японии?

– Думаю, такие книги становятся возможны не из-за географии или национальности, а из-за точности интонации. «Серебряные коньки» сработали потому, что автору удалось уловить не факты, а дух и внутреннюю структуру общества.

В этом смысле и «Лахайнский полдень» – не книга о стране как наборе реалий, а попытка говорить о системе ценностей. Главный герой чувствует себя частью этой культуры и внутренне имеет право на принадлежность к ней, но общество вокруг к этому ещё не готово. И будет ли готово – остаётся открытым вопросом.

Поэтому, если «Лахайнский полдень» и может быть прочитан как книга о Японии, то только в этом смысле – как разговор не о достопримечательностях и байках, а о ценностях и границах принятия.

 

 

– Почему по-вашему Япония за последние десятилетия стала другой?

– Япония не стала другой – её реакция просто приняла форму защиты. После экономического и культурного пика, а тем более военного поражения, любое общество естественным образом становится более осторожным, замкнутым и строгим к собственным правилам. Это не деградация, а проживание собственной уязвимости.

Другое островное государство – Великобритания – выбрало иной путь, сделав ставку на открытость и интеграцию с внешним миром. Но и история у неё была другой. Какая из этих стратегий окажется более устойчивой в долгой перспективе, сказать невозможно.

В любом случае цель реакции одна – снизить уровень спонтанности и риска. Но и цена, как правило, одинакова – рост внутреннего давления в обществе.

– Вы описываете театр Кабуки, Кабукидза, и один из персонажей рассказывает поразительную историю его возникновения. Это правда?

– История Кабуки действительно начиналась как маргинальное, почти скандальное явление. В этом смысле рассказ в романе не противоречит реальности, а лишь подчёркивает закономерность: то, что позже становится «высокой традицией», нередко возникает на периферии допустимого, обретая потом другое значение и символику.

Я сознательно повернул эту историю той стороной, где проявляется усиление власти сегуната Эдо и постепенное вытеснение женского начала мужским – как общий культурный и политический процесс того времени, а не частный эпизод театральной истории.

– «Эти мечи – не просто кусок стали…» – сказано у вас в тексте. Как вы воспринимаете символику антикварного оружия?

– Для меня старинное оружие – это не эстетический объект и не реликвия. Это носитель памяти о насилии, которое нельзя полностью отделить от формы. Такие предметы почти никогда не выглядят настолько страшными, насколько были последствия их применения.

– Ваш роман заканчивается письмом из 1945 года. «Не успел я добраться до порта, как страну накрыло страшное известие. В полдень 15 августа 1945 года я впервые услышал голос императора. Он говорил по радио о прекращении войны. О некой силе, столь разрушительной, что сопротивление наше стало невозможным». Можно ли сказать, что события, связанные с поражением Японии, предопределили судьбу Асахи, хотя и произошли задолго до его рождения в совершенно другой стране?

– Да, я думаю, что поражение Японии стало точкой, которая продолжает влиять на судьбы людей, не имеющих к тем событиям прямого отношения. Это не наследование в биологическом смысле, а передача травмы, вины и необходимости переосмысления – того, что не исчезает вместе с поколением.

Асахи живёт уже в другом мире, но тень этой точки остаётся. Не случайно события, описанные в письме, происходят 18 августа – в день «Лахайнского полдня». Этот временной узел связывает судьбы Асахи, его учителя и исторический опыт страны, не объясняя их напрямую, но удерживая в одном поле.

– Знакомы ли вы с японской литературой и как это повлияло на ваше творчество?

– Я знаком с японской литературой и сознательно опирался на несколько произведений напрямую. Меня интересовали и стиль, и способ мышления: сдержанность, внимание к паузе, уважение к недосказанному.

Один из примеров – последнее письмо. Но это нельзя назвать цитированием. Скорее, это настройка оптики и готовность продолжить историю, начатую не тобой.

– Главный злодей, личный враг Асахи, был в юности приверженцем организации, которую создал Юкио Мисима. Какое значение Мисима имеет для вашего романа в целом?

– При всём уважении к этой фигуре, Мисима в романе – не столько исторический персонаж, сколько символ крайней формы несогласия с современностью. Его присутствие важно как предупреждение: попытка вернуть утраченную целостность через радикальный жест почти всегда ведёт к разрушению, а не к восстановлению.

В художественном пространстве романа я сознательно отвожу этот образ от саморазрушительной логики, оставляя за ним возможность переоценки собственной позиции.

– Вы написали о странах и временах, которых уже нет – СССР и Японии, которая за последние годы стала другой. В вашем романе говорится, что ни там, ни там не любили бездельников. Чем ещё эти две страны были похожи и чем различались?

– Обе страны не поощряли безделье и высоко ценили вовлечённость в общее дело. Но если в СССР это было связано с идеологией, то в Японии – с социальной ответственностью и стыдом перед коллективом. Разница – в механизмах давления, сходство – в цене, которую платил человек.

– Немало незабвенных страниц вашего романа посвящены традиционной японской еде. Писатель и шеф-повар Энтони Бурден упоминал, что истинное счастье – видеть экстаз гостей, наслаждающихся яствами. Что, по-вашему, испытывал Асахи, проводя свой ритуал изготовления суши?

– Для Асахи приготовление суши – это не про удовольствие и не про демонстрацию мастерства, хотя именно с этого всё начиналось. Со временем это стало его формой защиты и способом вернуть контроль над миром через точное, предельно дисциплинированное действие.

Экстаз гостей для него вторичен – важнее сам ритуал и чистота процесса. Если он соблюдён, мир вокруг на мгновение кажется выстроенным и правильным. Но вопрос остаётся, может ли это ощущение стать чем-то большим, чем временной опорой.

 

 

– О чем и о ком будет ваша следующая книга?

– Следующая книга будет о другом герое и в другом пространстве. Она продолжит исследовать тему выбора, но уже внутреннего.

Первая книга, на самом деле, не о Японии – точнее, не только о месте и не столько о герое. Она даже не о человеке как персонаже романа. Она о состоянии: о моменте, когда ты хочешь что-то получить, но не можешь это взять.

Вторая книга будет не продолжением сюжета, а продолжением разговора об этом состоянии. Только на этот раз главный вопрос будет другим: что ты готов отдать и чем готов пожертвовать?

По сути, в этом и заключается замысел серии «День и ночь» – говорить о выборе как о состоянии, с которым рано или поздно сталкивается каждый.

 

Беседовал Алекс ГРОМОВ