В развале битв

Рубрика в газете: Последний поклон, № 2026 / 46, 18.11.2026, автор: Илья КОЛОДЯЖНЫЙ

Я не могу назвать себя другом Михаила, скорее, мы были товарищами, коллегами по работе. Михаил пришёл в «Литературную Россию» в 2006 году (я пришёл туда немного раньше), и около года мы работали вместе в одном кабинете. Наверное, это покажется странным, но за всё это время у нас не было ни одного сколько-нибудь продолжительного разговора на литературную или философскую тему (а Миша, конечно же, по своему складу был прежде всего философом). По-видимому, такому разговору мешала разница во взглядах. Миша в те годы исповедовал и проповедовал структурализм, психоанализ, семиотику, психопатологию, и в качестве изюминки – метафизический реализм. В его голове мирно уживались маркиз де Сад с Александром Зиновьевым, Фёдор Достоевский с Михаилом Елизаровым, Эрнст Юнгер с Карлом Юнгом… К чести Михаила, в этот эклектичный и, надо сказать, довольно типичный джентльменский набор тогдашнего молодого интеллектуала не входил модный в то время постмодернизм, который он совершенно справедливо считал бессодержательной чепухой.

Очевидно, что эти его взгляды были не очень близки мне, безнадёжно застрявшему в русском классическом XIX веке. Не было близко мне и его собственное творчество.

 

Илья Колодяжный и Михаил Бойко

 

В литкритике, несмотря на громадную эрудицию, которую он обильно – к месту и не к месту – использовал в статьях, ему не хватало, как мне кажется, художественного чутья и вкуса. Пожалуй, самыми удачными и интересными у него получались интервью, в которых используемый им принцип философского вопрошания, известный со времён Сократа, был как нельзя кстати. Однако, насколько я помню, сам Михаил жанр интервью в своей журналистской работе ставил на последнее место.

О философских сочинениях мне судить труднее, но и они вызывали у меня ощущение интеллектуальной игры, отягощённой тщеславным желанием (впрочем, вполне простительным в его молодые годы) прослыть автором оригинальной философской концепции. Созданные им нигилософия и алгософия (философия ничто и философия боли), наверное, выглядели бы в самом деле оригинально, если бы не десятки других подобных «концепций», придуманных в последние 20-30 лет нашими креативными любомудрами (достаточно вспомнить «философию антиязыка» его близкого друга Алексея Нилогова)…

Думаю, что и у Михаила были свои претензии к моим писаниям. Одним словом, из деликатности друг к другу, мы, повторюсь, ни разу по-настоящему не потолковали ни о литературе, ни о «проклятых вопросам бытия», о чём я сейчас, конечно, очень жалею.

Но я хорошо помню другие беседы Михаила, свидетелем которых я часто поневоле бывал, находясь с ним в одном кабинете. Эти разговоры он вёл по редакционному телефону с тогдашней дамой его сердца, поэтессой А.В. И в этом общении, часто мучительном для него, Миша открывался с той стороны, о которой мало кто знал. Душевная чистота и доверчивость, рыцарская преданность своему идеалу, и в то же время обострённая ранимость и щемящая неприкаянность – вот что составляло «неоскорбляемую» часть его души. Тут надо заметить, что его любовь к А.В. была в прямом смысле роковой, оказавшей сильнейшее влияние на всю дальнейшую судьбу Михаила. У Афанасия Фета есть пронзительное по своему трагизму стихотворение под названием «Ошибка», в котором лирический герой, терзаясь муками неразделённой любви и стремясь найти забвение, уходит на войну:

 

Расстались наконец. О, как порой легко

Прервать смущение бестрепетной разлуки!

Но в сердце у него запали глубоко

Порывы затаённой муки.

 

Ушёл он на Восток. В горах, в развале битв,

Который год уже война его стихия.

Но имя он одно твердит среди молитв

И чует сердцем, где Россия…

 

Да, подобно фетовскому герою, Михаил носил в себе «порывы затаённой муки» и – что не менее важно – «чуял сердцем, где Россия».

…Так получилось, что с той поры совместной работы в редакции «ЛР» мы больше не общались и не встречались. Мне долгое время казалось, что в силу своего мягкого и несколько инфантильного характера, Михаил обречён быть вечным пленником и жертвой роковых женщин и окололитературной столичной среды. К счастью, я ошибался. Доходившие до меня известия о кардинальных переменах в его жизни последних десяти лет – разрыв со столичной суетой, учительство в провинции, добровольное участие в СВО – заставили меня также кардинально изменить своё мнение о нём. О возмужании и зрелости духа свидетельствовало и последнее интервью с ним в «Литературной России», в котором он поделился содержательными наблюдениями и размышлениями о военной прозе.

Несомненно, Михаил стоял на пороге совершенно нового творческого этапа. Но случилось непоправимое… В моих глазах Михаил возвысился до подлинного героя, меряющего свои поступки и судьбу с судьбой Отечества и обретшего свой вечный покой и вечную славу на священных развалах войны.

 

Илья КОЛОДЯЖНЫЙ,

сотрудник «Литературной России»

в 2004–2010 гг.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *