«Когда я бьюсь об лёд молчания…»

Рубрика в газете: Евгений АРТЮХОВ, № 2026 / 33, 21.08.2026

С середины июля живу на даче без интернета, а потому не мог рассказать обо всём, что намечалось. Но поскольку у юбиляров весь год юбилейный, то попробую хотя бы частично наверстать упущенное. И начну, пожалуй, рассказом о Леониде Георгиевиче Губанове, которому 20 июля исполнилось бы 80 лет.

 

 

Знакомство наше пришлось на конец 60-х. Сразу после школы я оказался в стенах Московского института химического машиностроения. Но всё свободное от занятий время посвящал не учёбе и будущей профессии, а стихам.

В ту пору в этом вузе, расположенном неподалёку от Курского вокзала на нынешней Старой Басманной (а в советскую бытность – Карла Маркса), набирало силы литературное объединение «Спектр» во главе с Ефимом Друцем. Александр Беляев, Лев Троянов, Саша Кудряшов, Миша Николаев, Димка Чесноков – михмачи – составляли его костяк. Но не то чтобы постепенно (буквально на глазах) «Спектр» разбухал и становился студией действительно различного спектра талантов и пристрастий студенческой и рабочей молодёжи.

В 2010 году в Москве Центральным издательским домом был выпущен солидный том «Поэты «Спектра» 1963-1971-2010» или «Спектр» в документах и воспоминаниях». Так что желающих поглубже познакомиться со ставшим легендарным лито отсылаю к этой книге, изданной немалым по сегодняшнему дню тиражом – в полтысячи экземпляров. Объясню только цифры. 1963 год – год образования литобъединения; 1971-й – год его закрытия (роспуска, разгона – называйте, как хотите); 2010 – поминальный год, когда собравшиеся накануне в МОЛе (Московском объединении литераторов, руководимом «спетровцем» Димой Цесельчуком) бывшие члены лито решили было возобновить общение, организовав свою секцию, да ничего толком из этой затеи не получилось. Хотя…Вспомнились «дни золотые». А это уже немало.

 

 

Перед тем, как разогнать «Спектр», любители русской словесности с Лубянки прикрыли СМОГ – «Союз молодых гениев», организованный чуть раньше Леонидом Губановым и Владимиром Алейниковым. (Их литературные и прочие воззрения подробно описаны Алейниковым в довольно интересном и обстоятельном томе, увидевшем свет в 2004 году в столичном Издательском доме «Звонница-МГ» – «Голос и свет, или СМОГ – самое молодое общество гениев». И некоторые из этих ребят приходили к нам, под крышу МИХМа. Было у нас и совместное выступление, были и просто товарищеские встречи-посиделки. Тогда-то я и познакомился с Губановым.

 

 

Среднего роста, приблатнённый, с сигаретой на губе, несколько манерный, говорящий с некоторым превосходством (как старший с младшим), подвижный и даже взрывной, с вечными затеями. Ну и, разумеется, не дурак выпить и поговорить не только о поэзии, но и за жизнь. Эдакий заводила, стержень любой компании. Правда, ничего толкового из тех разговоров я не запомнил, поскольку довольно настороженно относился к нему – к его неуёмности, взвинченности.

Это теперь иной раз слышу о нём – обычный шизофреник, но тогда все мы были захлёстнуты и взволнованы происходящим со страной и нами, и мало чем отличались друг от друга.

Мы дышали воздухом, который впоследствии прикормленные властью «шестидесятники» назовут глотком свободы и прикарманят. Нас же, делавших первые шаги в литературе, учившихся отстаивать право на самостоятельное творчество, они станут не замечать, как говорится – не видеть в упор. Нам же и возразить было нечем этой фрондирующей публике, поскольку никем не раскручены, нигде не напечатаны. У того же Губанова за всю его бытность на журнальной полосе «Юности» оказалось лишь двенадцать строк из поэмы «Полина». Евтушенко приводит их в своей антологии русской поэзии ХХ века, поскольку якобы именно он и помог с этой публикацией. (И, разумеется, не преминул заметить, что «комсомольские бюрократы хотели использовать смогистов против нашего поколения»). Приводит и ещё с десяток текстов Леонида, подтверждением тому, что «талант его напоминал управляемый только собственной неуправляемостью горный поток, несущий и мусор, и самородки». Я же приведу фрагмент «Полины», до сих пор завораживающей первыми строками:

 

Полина! Полынья моя!

Когда снег любит, значит, лепит,

а я, как плавающий лебедь,

в тебе, не любящей меня.

 

Полина! Полынья моя!

Ты с глупым лебедем свыкаешься,

и невдомёк тебе печаль моя,

что ты смеркаешься, смыкаешься,

когда я бьюсь об лёд молчания.

 

Снег сыплет то мукой, то мукой,

снег видит – как чернеет лес,

как лебеди, раскинув руки,

с насиженных слетают мест.

 

Вот только охнут бабы в шали,

дохнут морозиком нечаянно,

катать второму полушарию

комочки белого отчаянья.

 

И вот над матерьми и жёнами,

как над материками жёлтыми

летят, курлычут, горем корчатся

за тёплые моря в край творчества…

 

Этот сбивчивый поток сознания (то ли поэма, то ли большое путанное стихотворение), отпечатанное когда-то на папиросной бумаге, я тем не менее помню уже более полувека.

Никакой гениальности не нахожу, да и какой-то поражающей сознание новизны в нём нет. Ведь в моей юности в «Спектре» кто и как только ни мудрил со словом, сочетанием слов, ни открывал новые смыслы.

Чтобы не быть голословным, приведу хотя бы стихотворение Александра Беляева (которого, как и Лёнечку, власти прятали в психушку):

 

О пригласи на телеграф,

играй снежинкою над домом.

Сбегу по лестнице, как град,

на острова твоих ладоней.

 

Ты не ручная, ты – речная

с ручьями напряжённых жил.

Ты просто внеочередная

моя случившаяся жизнь.

 

Как долго ты не получалась!

Но двигался из-за плеча,

к причудам нашим непричастен,

час, что никто не назначал…

 

Играй. Рассеянно и долго

переливайся через край.

Я упаду в твои ладони.

Играй!

 

И небольшую вещицу Льва Троянова, тоже засевшую в памяти с тех пор:

 

Не пожелай, не пожалей.

Пожаром даль продлится вдоль

К лесам из матовых аллей,

Глаза изматывая в боль.

Не бой быков, а боль богов.

Страданья бунт. Старанье бурь.

Забитый быт. Забытый бит

За болтовнёй – забавой пуль.

И не пророк, не за порог,

Не за парадами парад,

А за порядочность – порок,

А за порядками – обряд.

Так обряди и обрекай

И, обронив, – оборони.

Я не избранник из брони,

Я только странник из страны

Пространной стройности столиц.

Я только грань со стороны

Пространств приструненных страниц.

 

Удивительно привязчива эта словесная вязь что у Саши, что у Льва, что у Лёни…

В предисловии к большому тому сочинений Губанова («Я сослан к Музе на галеры…». – М.: Время, 2003) Юрий Мамлеев объяснял это стихописание презрением к логике, всё же существующей (а я от себя добавлю – и необходимой!) в поэзии. И выходом губановской поэзии на уровень «поэзии безумия», точнее «поэзии священного безумия», как это определяли древние. И заключал:

«Да, это был и авангард, и есенинская надрывность, и «священное безумие», и потайной смысл».

Но существуют и другие оценки творчества Леонида Георгиевича. Вот одна из них:

«В стихах Губанова нет ни достойного содержания, ни формы, – напыженность, путаница мыслей и чувств потерянного человека. Корявые, часто бессмысленные, невнятные строфы, потому что автор со словом толком не работал, выдавая всё «в мир», как нечто гениальное, без правок и переосмысления первоначальных замыслов… Таких «редких цветков», как он, тысячи по России. Но из них не рождается настоящая поэзия. У неё иная почва, иные нравы, иные сверхзадачи».

Насчёт тысяч сказано, конечно, в запале. Но в остальном – есть своё разумное зерно…

Не знаю. Для меня всё это ассоциативное письмо больше походит на некое шаманство. Я и сам в спектровской юности был подвержен таким экспериментам: с накрученными многоступенчатыми образами, бесконечными аллитерациями, звукописью типа: «утюжил дождь на неуклюжих лужах тугие тени жухлых тополей…» Ну и т.д.

Этим надо переболеть.

Поэтому губановские штучки всегда воспринимал спокойно. И кто бы что сегодня ни говорил и ни писал, я для себя уяснил давным-давно: у Леонида Георгиевича Губанова (1946-1983) рождались великолепные строки, строфы, но я не знаю ни одного его цельного стихотворения. Всё у него раздёргано, зачастую необязательно, даже в этом – более-менее похожем на что-то законченное:

 

Как поминали меня,

я уж не помню, и рад ли?

Пили три ночи и дня

эти беспутные капли.

 

Как хоронили меня, –

помню, что солнце, как льдинка…

Осень, шуршанье кляня,

шла в неподбитых ботинках;

 

за подбородок взяла

тихо и благословенно,

лоб мой лучом обвила,

алым, как вскрытая вена.

 

Слёзы сбежали с осин

на синяки под глазами –

я никого не спросил,

ангелы всё рассказали…

 

Луч уходящего дня

скрыла морошка сырая.

Как вспоминают меня –

этого я не узнаю!

 

Однако вспоминают… И книги издают, и диски песен выпускают, и сборники воспоминаний составляют, и фильмы снимают, серьёзно изучают филологи на юге страны и в одном из уральских вузов. «Утаённым гением эпохи» величают, поскольку любят у нас всё нетрадиционное, да к тому же сокрытое. Ох, как любят… До безрассудства.