Приключения слесаря на Колыме и Чукотке

Рубрика в газете: Проза, № 2026 / 33, 21.08.2026, автор: Олег ЗАДЕРЕНКО (г. Магадан)

 

Олег Задеренко появился на свет во времена Дальстроя в 1955 году в портовом посёлке Эгвекинот на Чукотке. Место не менее легендарное, чем фантастическое, окружающие пейзажи этого порта известный губернатор назвал чукотской Швейцарией. Только эту Швейцарию в середине ХХ века населял самый разный люд, который и принимал участие в воспитании будущего автора…

В Магадан Олег Задеренко вместе с родителями переехал в 1960 году. Учился в школе №2, а, окончив её, поступил в знаменитый Рижский Краснознамённый институт инженеров гражданской авиации имени Ленинского комсомола  – РКИИГА, но авиатором не стал… Служил в армии.

Позже закончил, параллельно работая мотористом на грузовых автопредприятиях, филиал Хабаровского политехнического института в Магадане. После получения диплома, работал дизелистом в объединении Северовостокзолото. Проехал, пролетел, проплыл не одну тысячу километров. Побывал в самых отдалённых уголках, изучил каждый город, посёлок, прииск на Колыме. Женился.

С конца восьмидесятых занимается предпринимательством, одной из сфер его деятельности является продажа литературы.

Писать начал давно, но никогда не публиковался, хотя среди друзей его рассказы пользуются особой популярностью. «Приключения слесаря 5 разряда на Колыме и Чукотке» – так первоначально автор хотел назвать книгу, но «Петушки. Чукотка. Колыма» намного точнее, как думает издатель, определяет и смыслы, и географию, и стиль её.

Жанр этой книги можно было бы определить модным словом «нон-фикшн», но для книги Олега Задеренко больше подходит родное «невымысел», ибо вымысла в ней совсем немного.

 

---

 

 

Первый космонавт Чукотки!

 

Первый свой полёт я совершил 12 апреля 1961 года.

Так как наш дом в посёлке Эгвекинот (который почему-то называли шхуной, но об этом после) находился практически за забором погранзаставы, то и все мои друзья-товарищи были дети пограничников. Ватага из десятка сорванцов примерно одного возраста (четырёх-пяти лет) наводила шорох, постоянно устраивая какие-то каверзы. То нас приходилось вытаскивать из полузатопленных окопов, куда мы всей бандой спускались по верёвке, а вот выбраться уже не могли и стояли чуть не по колено в холодной воде, пока нас не вылавливали оттуда солдатики. Как-то были выпороты нещадно, за то, что прятались возле стрельбища, решив узнать, кто из погранцов лучше всех стреляет. Однажды забрались на веранду близлежащей сопки, а слезть оттуда не смогли. В общем, наша компания вполне оправдывала прозвище «саранча».

В то прекрасное солнечное утро мы решили сменить место игрищ.

Рядом с заставой были складированы штабеля чугунных труб, предназначенных для строительства первых многоквартирных домов. Здесь же хаотично валялись ящики с огнеупорным кирпичом, какая-то арматура, бочки.

Так как всё это добро выгружалось на скорую руку, между штабелями и кучами стройматериалов образовались всевозможные лазы, ходы, «доты», «штабы», по которым с дикими воплями и воинственными кличами носились сопливые и чумазые вооружённые до зубов красные и белые.

Оружие наше состояло из деревянных автоматов, пулемётов и пистолетов, а также кортиков, сабель, ножей, изготавливаемых отцами семейств из подручных материалов. Магазинное оружие по тем временам было в дефиците. Обладатели оного приобретали звания красных командиров, ну или приближённых к ним.

И вот в погоне за одним из вражеских лазутчиков я поскальзываюсь и с высоты нескольких ящиков лечу вниз головой. Попадаю на осколок чугунной трубы бровью левого глаза. Сразу же хлынула кровь, залила всё лицо. Шатаясь, бреду в сторону заставы в сопровождении испуганных и растерянных красных и белых.

Навстречу бежит офицер с красной повязкой на рукаве и медсестра из медпункта заставы. Это стоящий на вышке часовой, от скуки наблюдавший за нашими баталиями, поднял тревогу.

Меня похватают и несут через всю казарму. Из каждой двери выглядывают сочувствующие, кто-то кричит, что это, наверно, Васька… Мне плохо, но я всё же еле слышно, пытаясь защитить друга, шепчу: Это я сам… Но вряд ли кто-нибудь слышит.

С меня снимают шапку, шубку. Всё в крови. Кладут на застеленную белой простынёй и клеёнкой тахту. Наскоро перевязывают, присыпав стрептоцидом рваную рану; след от неё есть и сегодня, спустя шестьдесят лет.

– Только Папе не говорите…

– Не скажем, не скажем.

Вызвали машину. Ждём.

В коридоре звук шагов бегущего. Дверь распахивается… Это – отец.

– Как он? -кидает он медсестре.

– Нормально. В миллиметре от глаза. Повезло.

Отец снимает пальто. Укутывает меня в него и на руках через весь посёлок в больницу. Всю дорогу, всегда такой строгий, шепчет какие-то ласковые слова, целует.

Я забываюсь.

В больнице опять перевязка, укол. Снова сильные руки отца – теперь домой.

По дороге я окончательно улетаю куда-то…

 

Просыпаюсь. В комнате темно. Из-под двери, ведущей на кухню, полоска света, слышны приглушённые голоса.

Голова болит. Оказывается, я в кабине отца, на кожаном диване, укрытый его пушистой шубой. Под ней уютно и тепло. Пахнет реактивами – это после вчерашней проявки фотоплёнок.

С лёгким скрипом приоткрывается дверь. За ней батя. Взгляд сначала насторожённый, а потом весёлый, улыбающийся. Присаживается ко мне.

– Как ты, Алегоша? Испугал меня, партизан.

Прижимаюсь к нему. Молчим.

– Космонавт ты мой, космонавт. Пошли радио слушать. Человек в космос полетел! Гагарин!

Только через неделю меня выпустили из дома. Пошёл на заставу смотреть пятый раз свой любимый фильм «Алеко Дундич» про мамелюков. Со всех сторон – «космонавт», «космонавт»…

Киношку крутят прямо в казарме, на работающей на 16 миллиметровой пенке киноустановке «Украина». Вместо экрана простыня на стене, вместо сидений – кровати, вместо билетёра –  дневальный на тумбочке. Вся наша компашка в полном составе на кроватях в первом ряду. Мне, раненному с перевязанной головой, – лучшее место.

Начал ходить в садик – и там тоже все космонавтом дразнятся. Сначала обижался.

– Ты же первый космонавт на Чукотке, гордиться впору! – смеялся отец.

А ведь и то верно…

 

 

Велик

 

Магадан – очень большой и красивый город. В него можно поместить десять или даже двадцать Эгвекинотов. Здесь огромное количество улиц, магазинов, киношек, милиционеров и даже есть один театр. И я был рад, что мы семьёй сюда переехали.

В этом году я буду поступать в школу, и, видимо, поэтому улица, на которой мы живём, называется Школьный переулок. Школа, в которую я буду ходить, находится в начале нашей улицы, располагается напротив театра,

и носит номер четыре. Но в этом же здании есть ещё одна школа, с другим номером. Она – школа номер один.  Что-то подсказывает мне, что она главнее, потому что перед ней стоит памятник Ленину. Моя четвёртая не очень главная, потому что пока я буду учиться, она будет менять номера, сначала на 11, а затем и на 17).

Пацанам из нашего двора, рассказывали другие пацаны, а им под большим секретом рассказывали их старшие братья, что когда-то очень давно, когда нас, пацанов, ещё даже на свете не было, что, когда в порту американские империалисты взорвали пароход с бомбами, то в нашей школе повылетали рамы, и стёклами поранило много детей. После таких рассказов идти в школу становилось страшновато, а вдруг ещё раз взорвут, с них станется.

Мама водила нас с сестрой в парк. Там большие деревья и даже есть зверинец. Но зверей в нём нет, говорят – сдохли.

Возле парка – самый большой и красивый кинотеатр в городе, он называется «Горняк». Возле него такая же полоса препятствий, как на погранзаставе, и даже два огромных столба с гимнастическими кольцами, а также брусья.

Сразу возле школы, в которой я буду учиться, стоит странное строение круглой формы. Здесь проходят гонки по вертикальной стене. Папа водил меня один раз их посмотреть. Мотоциклы очень быстро носятся внутри деревянного цилиндра, громко ревут и воняют газами. Зрители смотрят на всё с верху в низ. Вся конструкция трясётся и скрипит. Страшно!

Особенно захватывает дух, когда мотоцикл с рёвом устремляется на зрителей и сворачивает только в самый последний момент. Кажется, протяни руку и дотронешься до гонщика, который весь в коже с головы до пят. Особенно красивы краги, это такие рукавицы, которые сделаны из блестящей чёрной кожи. Ещё у мотоциклистов очки, почти как у «человека амфибии», которого я видел в кино, только очень большие.

Всё хорошо в Магадане. Мне здесь очень нравится, плохо только то, что у меня нет велосипеда. Я уже несколько раз намекал папе, что мне нравится велосипед «Школьник». У него красивый руль и седло, а они даже регулируются по высоте. Его можно взять на вырост, и его на долго хватит.

Мальчишки приспосабливают проволоку, которую прикрепляют одним концом к раме, а другим касается спиц. Во время движения всем кажется, что едет мопед, велосипед с моторчиком под названием «дырчик». Если бы мне его купили, я бы его берёг и быстро не ездил, как другие пацаны. Честное слово!

Однажды мне даже приснилось, что у меня есть велик. Он новый и блестящий, только из магазина. Я в школьной форме в фуражке с кокардой и ремне с блестящей бляхой. Всё тоже новое – с иголочки. Во сне мы с велосипедом стоим возле большой лужи и ждём, когда наконец появятся девчонки из нашего класса в белых фартуках, с большими белыми бантами на голове. Даже во сне сердце замирает от предвкушения скорости, брызг и дикого девчачьего визга. Визг будет стоять на всю школу и долетать даже до театра. Я знаю, что обязательно получу ремня от Бати, но какое это счастье… Я просыпаюсь…

Папа наконец сдаётся на мои уговоры, но произойдёт это только, когда он получит премию, но пока ею «и не пахнет».

Что такое премия и чем она пахнет я не знал, но однажды услышал разговор родителей о ней.

Мама Тоня спросила: Саша, а в этом месяце когда будет премия?

Отец ответил:

– Тоня, премии в этом месяце не стоит ждать, мы делали взрыв в карьере на 3-м кирпичном, рвануло так хорошо, что лопнули стёкла в близлежащих домах. Да ещё во время взрыва цыган мимо проезжал на своей кляче с бочкой нечистот на телеге. Так та с испугу рванула так, как и в молодости не смогла бы. На перекрёстке, к которому она принеслась, загорелся красный свет, и эта дурИща взгромоздилась на остановившийся запорожец – две ноги с одной стороны, две с другой. Тоня, представляешь ощущения водителя, который оказался под продавленной крышей, да ещё когда в разбитое стекло влетел весь это ужас.

– Что же это такое премия? Чем она накрылась? – спрашивал себя я, засыпая.

Премию отцу, конечно, вскоре дали. Школьник получил сверкающий «Школьник». И у меня даже сохранилась фотография, на которой я в серой форме в фуражке с кокардой, начищенных ботинках и сияющей улыбкой стою с великом на фоне театра.

 

 

Похороны

 

В Магадане, как и во всяком большом городе, каждый день что-нибудь случалось. Хорошее или плохое. Как-то уговорил я папу взять меня с собой на крышу нашего четырёхэтажного дома на перекрёстке улицы Портов ой и Школьного переулка, откуда он собирался что-то фотографировать. Правда, на саму крышу он меня не пустил, а разрешил смотреть из чердачного слухового окна.

Около часа на улице ничего не происходило, а потом по переулку вниз одна за другой пошли грузовые машины. Борта были открыты и задрапированы красной материей. На каждой машине стояло по одному или по два гроба с покойниками. Все были одеты в форму военных моряков. Смерть первый раз была так близко. На глаза навернулись слёзы. Мне стало страшно.  Я спустился с чердака во двор.

Соседи по дому столпились у торца и в молчании смотрели на казавшуюся бесконечной медленно двигающуюся к театру колонну автомашин. Весь Школьный переулок был запружён людьми. Когда мимо дома прошла последняя машина, стоящие присоединились и двинулись следом. Я пошёл вместе со всеми. Траурная колонна выстроилась на площади напротив центрального входа в театр. Гробы и венки с машин снимали матросики, такие же молодые как те, с которыми готовились прощаться. Площадь у театра была заполнена так, что, казалось, весь город собрался проводить моряков в последний путь.

Где-то через час церемония началась. Цепочка людей потянулась сначала в холл, а затем по лестницам на второй этаж.  Запомнилось много: гробы на высоких постаментах, много красного и чёрного, тихая музыка, печальные лица, караул с карабинами. Рядом с каждым гробом – тумбы, убранные красным плюшем, на которых сверху лежали подушки с кортиками, орденами, медалями, значками каждого погибшего. Несколько дней все были под впечатлением этого события.

Что это были за похороны, я до сих пор не знаю, похороны подводников, погибших позже в 1968 году, видимо, затмили это событие и напрочь стёрли в памяти горожан эту трагическую историю. Так бывает.