ПОДЗЕМНЫЙ РОСТ ДУШИ

№ 2007 / 16, 23.02.2015

Блок в статье «Душа писателя» справедливо утверждал, что художник – «растение многолетнее», произведения его – «только внешние результаты подземного роста души». Выясним закономерности этого роста через статьи, дневники, записные книжки, письма. Блок не раз говорил о противоречивости своего мировоззрения и духовного мира, в частности, в письме к А.Белому от 15 – 17 августа 1907 года: «В то время я жил очень неуравновешенно, так что в моей жизни преобладало одно из двух: или страшное напряжение мистических переживаний (всегда высоких), или страшная мозговая лень, усталость, забвение обо всём. Кстати, я думаю, что в моей жизни всё так и шло и долго ещё будет идти тем же путём». Одновременно Блок подчёркивал неизменность своей сущности в этом и других письмах к А.Белому: «Всю жизнь у меня была и есть единственная, «неколебимая истина» мистического порядка» (24 апреля 1908 года); «Я всегда был последователен в основном…» (22 октября 1910 года). Сказанное подтверждают, расшифровывают, уточняют дневники и статьи поэта – свидетельства разнонаправленного роста ума и души. Преобладающий вектор в суждениях Блока – настроенность на декадентско-символистскую волну, что, впрочем, признавал и он сам. Одновременно встречаются мысли иной направленности, возросшие на традиционной русской почве, мысли, довольно скоро набравшие силу. И как следствие – совпадение-расхождение, дружба-вражда в отношениях с Д.Мережковским, З.Гиппиус, А.Белым, Е.Ивановым, Г.Чулковым и другими собратьями по перу. Это проявилось на уровне и дневниковых характеристик, и многих статей: «Религиозные искания» и народ», «Народ и интеллигенция», «Ответ Мережковскому» и т.д. Знаменательно, что Блок оценивал религиозно-философские искания интеллигенции во главе с Мережковским как «болтовню», «уродливое мелькание слов», «надменное ехидствование», «потерю стыда», «сплетничанье о Христе» («Религиозные искания» и народ»). Он предпочитает этому своего рода «словесному кафешантану» в одном случае «кафешантан обыкновенный», в другом – «золотые слова», «беспощадную правду» крестьянина, начинающего поэта Н.Клюева. Подобная ситуация повторится неоднократно, вплоть до кульминации – известного телефонного разговора с Гиппиус в октябре 1917 года. И всякий раз, когда Блоку приходилось выбирать между, условно говоря, правдой интеллигентской и правдой народной, он чаще всего отдавал предпочтение второй. Более того, как следует из дневниковой записи от 19 декабря 1912 года, рассказ прачки Дуни – это «хлыст», необходимость, которая помогает открыть глаза на жизнь, в её настоящем смысле. С подачи левой мысли XIX века многие писатели, философы, критики – современники А.Блока, сводили «народ» к «простонародью», понятие духовное к толкованию социально-сословному. И сам поэт решал этот вопрос чаще всего с подобных позиций. В таких случаях он руководствовался (как, например, в восприятии событий Февраля и Октября 1917 года или при написании «Двенадцати») не народными интересами и идеалами, то есть находился на позициях «неправды». Механизм превращения «правды» в «неправду» рассмотрим на примере веры. В статье «Религиозные искания» и народ» Блок при помощи толстовского высказывания даёт точную характеристику отношения интеллигенции к вере народа. Действительно, Мережковский, Гиппиус и многие другие относились к религиозной жизни народа, как лакей к хозяину-математику. И как результат – уверенность в том, что они более «красиво», «лучше» определяют веру по сравнению с народом и «косной» традицией. Однако в этой статье и в течение жизни неоднократно Блок повторяет ошибку Л.Толстого, разводя в разные стороны Церковь официальную и веру народную. К тому же символом «истинной веры» становится «сектант» Клюев, который (чего не видит поэт) занимает такое же положение по отношению к православию, как и интеллигент Мережковский. Поэтому блоковская оценка позиции декадентов в статье «Народ и интеллигенция» – «вульгарное «богоборчество» применима и к Клюеву. Он, сыгравший в жизни «певца Прекрасной Дамы» не меньшую роль, чем Мережковский, так оценивал свою «истинную» веру в апрельском письме 1909 года к Блоку: «Я не считаю себя православным, да и никем не считаю, ненавижу казённого бога, пещь Ваалову Церковь, идолопоклонство «слепых», людоедство верующих – разве я не понимаю этого, нечаянный брат мой». Действительно, А.Блок и Н.Клюев, несмотря на многие различия, оказались братьями по духу, братьями по отношению к вере. Ещё до знакомства с Клюевым Блок проявил себя как богоборец, как декадентствующий сектант. Сектантами по сути были все символисты. Во многом отсюда их интерес к хлыстам и другим отступникам от православной веры, их общая, «реформаторская» деятельность на заседаниях Религиозно-философского общества. В нескольких наиболее откровенных письмах 1903 – 1907 годов к А.Белому поэт определил своё отношение к Богу. Блок исключает народ из числа мистически заинтересованных лиц, тот народ, который, как следует из дальнейших рассуждений, не разделён с Христом. Народ и Всевышний отодвигаются в сознании поэта на задний план, Христос, к тому же, подменяется Вечной Женственностью. В этом одна из главных причин всех деструктивных тенденций в мировоззрении и творчестве Александра Блока. О неслучайности и постоянстве данного явления свидетельствуют высказывания поэта разных лет: «Я люблю Христа меньше, чем Её, и в «славословии, благодарении и прощении» всегда прибегну к Ней»; «Ещё (или уже, или никогда) не чувствую Христа. Чувствую Её, Христа иногда только понимаю»; «Вы любите Христа больше Её. Я не могу»; «В Бога я не верю и не смею верить…». На одно из самых уязвимых мест в мистико-философских настроениях и построениях Блока указал Андрей Белый. В письме от 13 октября 1905 года он утверждал: «Тут или я идиот, или – Ты играешь мистикой, а играть с собой она не позволяет никому <…> Пока же Ты не раскроешь скобок, мне всё будет казаться, что Ты или бесцельно кощунствуешь <…>, или говоришь «только так». Но тогда это будет, так сказать, кейфование за чашкой чая <…> Нельзя быть одновременно и с Богом и с чёртом». Блок, не любивший и, по его словам, не умевший объяснять написанное, вынужден был в данном случае это сделать. Так, отвечая Белому на упрёк в кощунстве, поэт в письме от 15 – 17 августа 1907 года замечает: «Когда я издеваюсь над своим святым – болею». Видимо, задетый за живое, Блок ещё раз возвращается в этом письме к данному вопросу и уточняет свою позицию: «Если я кощунствую, то кощунства мои с избытком покрываются стоянием на страже»; «впрочем, кое-что и я подозреваю в «Синей Маске», но и здесь кощунство тонет в ином – высоком». Итак, кощунство, неотделимое от боли, кощунство, преодолеваемое высоким, – вот один из вариантов состояния, поведения писателя в его интерпретации. Этот вариант реализуется в жизни и творчестве Александра Блока. Однако нас интересует результат: куда ведут и к чему приводят «боль», «высокое», лишённые православного содержания. Обратимся к переломному периоду в мировоззрении поэта. 9 декабря 1908 года Блок в письме к К.Станиславскому сообщает, что «тема о России (вопрос об интеллигенции и народе в частности)» – его тема, которой он «сознательно и бесповоротно посвящает жизнь». В статьях писатель не раз говорит о стене, разделяющей народ и интеллигенцию: «Полтораста миллионов с одной стороны и несколько тысяч – с другой; люди, взаимно друг друга не понимающие в самом основном». Закономерно, что в статье «Народ и интеллигенция», откуда приводилась цитата, поэт вспоминает завет Н.Гоголя, не понятый В.Белинским, вспоминает потому, что уверен: любовь, сострадание, самоотречение – это «жизненное требование», ответ на три вопроса, поставленные Блоком в статье с одноимённым названием. Важно отметить, что в данном случае речь идёт о нравственном творчестве только интеллигенции. Вроде бы забыто, что «священная формула», которую писатель в традициях русской культуры, литературы противопоставляет индивидуализму, должна проникнуть, как справедливо утверждал сам поэт в статье «Ирония», «в плоть и кровь каждого». Итак, если в «Народе и интеллигенции» Блок освобождает народ от сострадания и – шире – от ответственности по отношению к ненароду, интеллигенции в частности, то в «Стихии и культуре» он идёт дальше. Поэт противопоставляет неправде Мережковского правду народную и приводит в качестве примера последней два свидетельства из письма Клюева. Объединяя их, уравнивая любовь христианскую с ненавистью разбойничьей, писатель утверждает: «В дни приближения грозы сливаются обе эти песни: ясно до ужаса, что те, кто поёт про «литые ножички», и те, кто поёт про «святую любовь» – не продадут друг друга, потому что – стихия с ними, они – дети одной грозы». Такое кощунственное соединение порождает философию разрешения крови по совести, порождает лейтмотив «Двенадцати»: «Чёрная злоба, святая злоба». Однако при всей явной солидарности А.Блока с разбойничье-«святой» правдой он ещё способен ужасаться. В письме к Василию Розанову от 20 февраля 1909 года двойственность к террору сохраняется. С одной стороны, «я действительно не осужу террора сейчас», с другой, – «как человек я содрогаюсь при известии об убийстве одного из вреднейших государственных животных». При этом очевидно, что преобладающим отношением является первое. Отсюда героизация Каляева и ему подобных, возникновение мифа, который так будет востребован в советский период: «Революция русская в её лучших представителях – юность с нимбами вокруг лица». В дневнике, размышляя о проблеме «личность и общество», поэт нередко высказывется с вульгарно-социологических, материалистических позиций, что, естественно, сказалось на многом. Например, критикуя «общественную бюрократию», которой нельзя верить, Блок констатирует факт круговой поруки (дневниковая запись от 19 октября 1911 года) и делает вывод, протягивающий руку «Двенадцати»: «И потому – у кого смеет повернуться язык, чтобы сказать хулу на Гесю или подобную ей несчастную жидовку, которая, сидя в грязной комнате на чердаке, смотря на погоду из окна, живя с грязным жидом, идёт на набережную Екатерининского канала бросать бомбу в блестящего, отчаявшегося, изнурённого царствованием, большого и страстного человека?» Итак, проходит три года после публикации статьи «Стихия и культура», и теперь «правда» террора кажется Блоку убедительной и былого ужаса не вызывает. Вопрос же веры (именно им задаётся писатель перед тем, как перейти к рассуждениям о Гесе) рассматривается с тех же левых позиций, хотя ответ, казалось бы, очевиден: верить надо не в общественность, а в Бога. Тогда, невзирая на грязную комнату (почему бы её Гесе не убрать) и другие внешние обстоятельства, даже мысли не возникает о бомбе, разрешении крови по совести и т.п. У Блока же подобные идеи не раз возникают и в дальнейшем. Так, весной 1917 года поэт по-прежнему измеряет происходящее интересами «серых шинелей», «простонародья», жизнь которого не улучшилась. В этом, с точки зрения художника, виноваты интеллигенция, он сам. И вот у Блока (едущего в международном вагоне первого класса, в купе) рождается мысль, предшествующая «Двенадцати»: «Да я бы на их месте выгнал всех нас и повесил» (из записной книжки от 18 апреля 1917 года). И хотя в этот период настроение резко меняется буквально в течение недели (пессимизм сменяется оптимизмом, необходимость сделать «нечто совершенно новое», выводящее из болота изолгавшегося мира, сочетается с желанием «сжать губы и опять уйти в свои демонические сны»), сопричастность к судьбе народа, родины, восхищение революционными массами и ненависть к буржуазии остаётся чувством постоянным, стержневым. Вновь возникает идея, разрешающая кровь по совести: «Нет, я не удивлюсь ещё раз, если нас перережут во имя ПОРЯДКА» (дневниковая запись от 19 июня 1917 года). Как видим, Блок стоит в одном ряду с героями-красногвардейцами из «Двенадцати»: его «повесил», «перережут» созвучны Петькиному «ножичком полосну». Это совпадение с «народной» правдой трагично по своей сути, ибо люди, которые были своеобразным компасом для писателя, духовно собственно народом не являлись. По признанию Блока, он видел в традиционной русской государственности и Церкви своих главных врагов, и естественно, что поэт воспринимал правление Романовых как 300-летнюю болезнь, а февральскую революцию – как праздник, чудо. Отсюда – ужас от факта, сообщённого Дельмас: в июне 1917 года юнкера вместе с офицерами в Николаевском училище пили за здоровье Царя. Это событие оценивается Блоком в дневнике от 23 июля 1917 года однозначно-красноречиво: «Ничтожная кучка хамья может провонять на всю Россию». И в качестве альтернативы называются уже не либеральные демократы, а большевики…

 
Юрий ПАВЛОВ
г. АРМАВИР, Краснодарский край

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *