Как хоронили Петровича

Рубрика в газете: Проза, № 2026 / 16, 24.04.2026, автор: Евгений ТОЛМАЧЁВ (г. Белгород)

 

Когда тётя Оля, месяца три гостившая у родичей, вернулась домой и увидела его за окном, то ахнула… Одежда висела, точно на колу, а лицо… лицо было землистого цвета.

«Недолго осталось ему…», – подумалось женщине. Эта мысль была до беспощадного провидческой.

Виктор Петрович жил один. Овдовел лет десять как. Обретался где-то взрослый сын, с которым сложились недобрые отношения. Тяжёлым по характеру был старик. Изредка к нему приезжал племянник на старой «ниве».

– Чтобы он кому разрешил с вишен сорвать ягодку? Да никогда! – сердились некоторые соседи.

Вишни, посаженные с хозяйской рачительностью вокруг дома, цвели в мае кипенно-белым.

– Это ж каким нужно быть нудьгой, чтобы целыми днями ходить и смотреть – не горит ли в подвале и в подъездах свет!? Выключает… боится, чтобы лишний киловатт не накрутило…, – говорил кто-то.

Виктор Петрович знал, что дней его на земле осталось мало. В районной больнице лежал раз, от перевода в областной онкологический центр к изумлению врача – недавней выпускницы мединститута – отказался. Насмерть схватился он с костлявой в битве, печальный итог которой известен заранее. Почему он отчаянно не цеплялся за жизнь? Бог его знает…

«Всë равно помирать… Хоть бы не слечь… Кто за мной будет ходить, если что? Тот звонит раз в месяц, а племяннику нужен я двести лет, – размышлял старик, заваривая чай на тесной кухне. – Ничего в этом удивительного нет – человеку положено остаться в одиночестве…даже если родных полон дом. Эх, лучше бы не слечь…»

Наверное, это можно было назвать ненавистью. Враждовали они со старшим по подъезду на девять квартир, тучным Игорем Михалычем. У него был уютный подвал, где среди стеллажей с закрутками за крепко сработанным столом можно было обрести недолгое успокоение, если душа болит…

– Вот, допустим, заболела у тебя нога, ты куда пойдёшь? Правильно – к травматологу! А если душа заныла? Конечно, ко мне двинешься! – философствовал с кумом заалевший Игорь Михалыч.

После того, как супруга Игоря Михалыча поломала ногу, спуск в подвал по крутым ступенькам стал для неё тяжким испытанием. Бутылки со сливовицей и самогоном, на всякой душистой всячине настоянном, отныне неприкрыто толпились среди банок с помидорами, салатами и огурцами.

Наверное, самогонная выпивка была действительно хороша, если Игорь Михалыч хвалился мужикам:

– Зять мой одному полковнику отвёз две бутылки сливянки. Полковник покупную водку не жалует!

Зять Игоря Михалыча служил в полиции. Но пристроить шурина Андрейку в пэпээсники не решился. Этот самый Андрейка был для вроде бы безмятежной жизни семьи, как хорёк для курятника…

– И в кого он такой уродился!? – разводили руками мать с отцом.

Рано разводить начали… «Всунули» Андрейку в институт кооперации. Он исправно уезжал в город по воскресеньям «на учёбу», набив, как и полагается, спортивную сумку продуктами и в карман положив деньжат. Уезжал он уезжал, пока тишину и покой родительского дома не расколол звонок из деканата. Во вспотевшей мясистой пятерне Игорь Михалыч держал скользкую трубку и растерянно глядел перед собой. Андрейка-то не появлялся в институте чëрт его знает сколько времени, хвостов насобирал, как сучка блох, и уже принято решение о его отчислении. Сожительствовал на съёмной квартире с однокурсницей, которая к тому же оказалась в положении. С тяжким чувством родители восприняли эту новость, но, скрепя сердце, смирились. Сошлись мать с отцом на мысли, что, семейная жизнь «вставит ума» непутёвому сыну.

Вскоре развелись, и алименты свалились бременем. Андрейка жить не мог, чтобы не сойтись с кем-нибудь. Знакомился и вживую, и в социальных сетях. Родители, справляя очередную свадьбу, думали, что это навек. Заканчивалось всегда одинаково. Таким же непостоянным был Андрейка в работе.

– Кем вин тильки не робыв… Вин не був тильки главврачом та главою администрации, – посмеивался на лавочке у подъезда дед Сашко.

И правда – в родном городке Андрейка поработал и в комунхозе, и охранником был, и таксовал. На ГОКе, расположенном в другом районе, где жила очередная зазноба, в шахте полгодика «в карты играл». Много где «поработал» к своим сорока, но нигде не укрепился, носился по жизни, как перекати-поле в пустыне. Алименты за него платил Игорь Михалыч, – на пенсии сторожевал в детском садике – давил сдвинутые кроватки.

Виктор Петрович терпеть не мог Андрейку. Вероятно, потому, что бессменно трудился на заводе электриком дольше, чем этот самый Андрейка жил на белом свете. С электричеством у старика сложились особенные отношения – когда с запада волком неслышно приходил вечер, в окнах его квартиры не горел свет. Виктор Петрович обитал в потёмках, не ведая, что из тьмы в него вперило пустые глазницы нечто непобедимое…

 

Игорь Михалыч тоже знал счёт деньгам. Однажды он попросил у моего отца насос – колесо велосипеда спустило. Навалился всей тушей, шток и не выдержал. Старший по подъезду деньги на новый отдать забыл, но разрешил отцу бесплатно позвонить брату в ближнее зарубежье. Было это в досотовые годы, и звонок стоил рублей двадцать.

Я любил своеобразную и бескомпромиссную философию Виктора Петровича. А он, нелюдимый и резкий, любил иногда заговаривать со мной.

– Пошёл в банк пенсию с карточки снять, а там эти консультантки у банкоматов крутятся, тараторят, как сороки, – сквозь зубы цедил старик. – Затянули штаны в ж… Я так считаю, что умный человек никогда штаны в ж… не затянет. Понакачивали губяки… как рыбы в мультфильме Саакянца.

Искренне сокрушался он, узнав, кем работает сын соседа:

– На телефон «кружочки» снимает? Футболки разыгрывает? Дожили…разве это мужская профессия?!

– Э-сэ-мэм… есть такая работа.

– Да какая это работа!? Теперь бабам остаётся в комбайны сесть и ехать на уборочную. Вот вам и конец света…

Как-то забрав из почтового ящика квитанцию и в нетерпении распечатав, Виктор Петрович ужаснулся. Брови старика подпрыгнули, когда взгляд выхватил сумму на оплату в графе «электроэнергия: общедомовые нужды». Старик потерял покой. Ему вмиг вспомнились попойки, которые устраивали Игорь Михалыч с кумом в подвале при свете электрической лампочки, вспомнилось, как он же втихаря обносил его вишни ранним утром. Он пошёл к старшему по подъезду. Дверь открыла супруга. Игоря Михалыча дома не оказалось – ушёл на смену в детский садик – зарабатывать на алименты.

– Да что ж это такое делается!? – возопил на пороге последователь справедливости.

– Что, что случилось? – в испуге неведения воскликнула соседка.

– Знаешь, сколько твой Игорь с кумом света накрутили? С ним надо что-то решать.

Когда старший по подъезду вернулся, то получил нагоняя от жены. Не за сто рублей, а за гнусную хитрость, которой, словно ширмой, прикрывал попойки. Бывало, скажет жене, что, мол, на работе задержался – то территорию подметал, то от снега чистил, а на самом деле с кумом в подвал, даже переодеваться домой не заходил. Сразу туда. Манила их сливовица и свекольный самогон, будто благоухающая липа беспечных пчёл. С того дня Игорь Михалыч возненавидел соседа.

Правда, один раз, когда тот, следуя по пятам, возник в дверном проёме подвала, чтобы выключить свет, призывно крикнул из утробы дома, пронизанной трубами:

– Петрович, пойдём с нами – нальём!

– Пошёл ты на хрен! Ты что меня купить хочешь?

И со злостью щёлкнул выключателем.

– Ну, сука, я тебе устрою…– прошипел старший по подъезду из девяти квартир, нервно доставая мобильник, чтобы подсветить путь к «кабинету душевных процедур».

… Скорбного вида катафалк стоял у подъезда. Странное дело, Игорь Михалыч, ходил по квартирам и собирал по пятьсот рублей на похороны.

– Давайте проводим нашего дорогого Петровича в последний путь, – блестя глазами, говорил старший по подъезду из девяти квартир.

Первым делом полез в дорогую сердцу кубышку. Всегда с трепетом держал в руках толстый свёрток. Глядел он глядел на засаленную бледно-красную бумажку…

Когда гроб выносили из квартиры, словно бы в честь умершего в доме погас свет… И включился, лишь чёрный катафалк неторопливо и внушительно, как судьба, двинулся на кладбище, где зияла, словно рана на теле земли, свежевыкопанная могила. Игорь Михалыч передал сыну почившего конверт. В нём было три с половиной тысячи…