Кирик
(Из цикла «Донские рассказы»)
№ 2026 / 22, 05.06.2026, автор: Игорь ДОНСКОЙ (Московская обл.)
Сысой Дона
Здравствуйте, уважаемая редакция!
Я в литературных кругах чужой и плохо ориентируюсь во всяких подводных течениях. И за моей спиной только простой народ, нет ни олигархов, ни депутатов, ни прикормленных именитых писателей…
Поэтому разрешите представиться – Бычихин Игорь Валерьевич. Литературный псевдоним – Игорь Донской. Родился и вырос на Дону. Тума. Военный пенсионер. Писать начал после комы в госпитале. Торкнуло, значит. До сих пор не знаю – зачем?
Есть пару страниц в окололитературных, русофобских Сайтах – «Изба читальня», «Проза»… Просто иных нет, а моим читателям надо где-то читать.
Я пишу – Донские рассказы. Продолжаю дело Шолохова. Понятно – народным языком и не очень литературно. Но публике дюже нравится. Много читаю и в больничках, и госпиталях, иногда и крестьянам в поле, и военным… Бабы в основном плачут… От военных замечаний нет. Фронтовиков, значит.
Почему Сысой? Нет писателей нонче на Дону. Шолоховские премии раздают и Губернатора славят одами… А про народ – пишу один. Хотя нет. Есть ещё один москвич с ростовским корнями. Даже есть НЕ писательская организация, Ростовская… Пустая.
Вот, пожалуй, и всё. Скажу спасибо, если прочтёте. Хотя бы узнаете, что в провинции творится среди писательской братии. Хотя писателем себя толком не считаю. Акын степы.
Ответ не обязателен, даже не надеюсь. Масштаб личности не признан, да и Власти дифирамбы петь не буду.
С уважением, Игорь
Посвящается всем,
не вернувшимся с полей сражений,
недолюбившим, недоцелованным ,
не познавшим радость отцовства.
Часть 1. Война
Паровозные гудки, сбивающиеся, как чёрное вороньё, в один непрерывный звук, набатом больно били в голову, вызывая чувство тревоги.
Громкие приказы командиров, шарканье тяжёлых, уставших солдатских ног, снующие вездесущие мальчишки и звуки прощания – плач и бабий вой – он везде одинаков и тяжёл, как серый гранит могильной плиты.
Шёл четвёртый месяц великой войны, Красная армия с боями оставила Киев и Смоленск, пятилась к Москве.
Болтовне комиссаров о скорой победе над врагом никто не верил, знали, что победа будет добыта в боях большой кровью, лишениями и неизмеримыми страданиями, как, впрочем, и всегда на Руси – добыта героизмом русского солдата и трудом всего советского народа. Тяжкого труда.
Они стояли на этой безумной, полной народа привокзальной площади железнодорожного вокзала Ростова-на-Дону вдвоём, как небольшой камышовый островок в лимане во время разлива Дона.
Она – хрупкая, с тонкими плечами балерина, как тростинка, и он – лётчик-инструктор Батайского авиационного училища, степным орлом прикрывая свою любимую, как казалось тогда, от всех бед, закрывая её своими широкими плечами от самолётов с крестами, воющими в пике и от всех бомб, снарядов и осколков.
Стояли молча, никого не замечая.
Вдвоём.
На обезумевшей планете, под чёрным небом от копоти пожарищ и людского безбрежного горя, океаном людской крови и слёз… Вдвоём…
Открылся Батайский семафор, многозвучно прозвучала команда: «По вагонам!». Капельмейстер, пожилой военный, взмахнул дирижёрской палочкой.
«Прощание славянки», гром оркестра и пронзительный, разрывающий сердце, бабий, заходящийся в истерике, безнадёжный крик.
Кто провожал родных на войну, знает истинный смысл этого великого марша, заставляющего плакать и страдать, особенно тех, чьи близкие не вернулись, защищая своё Отечество.
Он целовал её лицо, мокрое от слёз, руки, пахнущие южным загаром, на секунду прижал её к себе и, быстро догнав последний вагон, прыгнул на платформу к кондуктору. Так и стоял, размахивая пилоткой, пока не скрылся за железнодорожным мостом через Дон.
– Серёженька, я дождусь тебя, – её шёпот растворился в воздухе.
Она жила его письмами.
Короткими, сжатыми в армейские треугольники полевой почты, часто – отчёркнутые военной цензурой и пахнущие его потом, как бы помогая им лучше осознать и передать всю свою огромную любовь, безбрежную, как синее довоенное небо.
«Любимая, единственная, ненаглядная», – эти слова невозможно было зачеркнуть и уничтожить. С тоской и тревогой ждала она письма от любимого и во время первой зимней оккупации города, когда по улицам Ростова маршировали дивизии эсэсовских генералов, и во время эвакуации эшелонов в далёкий Ташкент, где Ростсельмаш делал снаряды для «Катюш».
Письма стали её смыслом жизни, единственной тонкой ниточкой, связывающей её единственную любовь с ненаглядным и любимым.
Жарким сентябрьским утром, стоя у токарного станка, она почувствовала, как какая-то неведомая боль ударила в сердце так сильно, что смяла её и бросила без чувств на снарядные ящики.
Она, маленькой речной крачкой, на донском гутаре – кириком*, не на жизнь, а насмерть билась с огромными чёрными воронами, стремящимися заклевать раненого степного орла.
«Сердце и крайняя степень истощения», – констатировал заводской фельдшер, глубокий старик, зная, что большую часть своей рабочей продовольственной пайки она отдаёт голодным детям, и заменить её у станка некому.
Истребитель её любимого, полностью расстрелявший боекомплект и срубивший винтом фюзеляж фашистского бомбовоза, объятый пламенем, падал в сталинградскую степь. Прыгать с парашюта было бесполезно.
Перебитые, раздробленные и не слушающиеся ноги, горящий бензобак да пара стервятников на хвосте, осыпающие его истребитель очередями из пулемётов, мстя ему до последней минуты за сбитые два бомбардировщика. С большими фашистскими крестами.
Это они кострами горели сейчас в степи между Доном и Волгой, не успевшие отбомбиться над Сталинградом.
Нашёл взглядом фото любимой на приборной доске, улыбнулся, вопреки чудовищной, дикой боли, пока его самолёт не вошёл в отвесном пике в степной курган…
* Кирик – малая речная крачка обитающая в лиманах межречье Дона и Маныча.
Часть 2. Баклан
Карманник, он же на определённом сленге щипач – были такие в 80-х годах в Ростове, сразу срисовал пожилую женщину с небольшой сумочкой, которую она бережно прижимала к груди, выходя из сберкассы. «Вот он, куш, сумочка, полная бабла. Сейчас он её срежет и двинет к Леле в Новороссийск. Плевать, что она-то портовая профура, отдохнёт на славу», – жгла его бесовская мысль.
Зашёл вслед за женщиной в трамвай и на Старом автовокзале незаметно срезал сумочку, тиснул кошелёк из кармана кофточки, и зигзагом – из вагона трамвая.
Садясь по-хозяйски в салон такси, приказал: «Чирик – до железнодорожного вокзала».
Дал понять опытному водителю, что сегодня он снял большой куш, и надо домчать до вокзала с ветерком, мол, не фраера везёт.
По приезду на место открыл кошелёк, рассчитаться за поездку.
Сто рублей одной купюрой, что было большой редкостью в советское время, и копеечная мелочь.
«Богатая, значит, бабка, если в кошельке соточка, а в сумочке, наверно, пару штучек будет, если все соточными купюрами», – с радостью подумал он и рванул в бесчисленный ряд пивных и шашлычных, прилепившихся напротив железнодорожного вокзала, вдоль набережной Темерника.
Трясущимися руками открыл сумочку – ровные ряды, треугольники писем времён войны.
Обессиленно сел на грязный парапет позади павильона, грязно выругался.
Все письма полетели с размаху в тёмную воду болотного Темерника, рассыпавшись, как белые кляксы, и долго плыли светлыми пятнами по чёрной воде, как погибшие в неравной борьбе за жизнь маленькие речные чайки – кирики.
Небольшого роста, худенькая, с фигурой балерины пожилая женщина до позднего вечера бродила по вагонам в трамвайном депо, со слезами на глазах искала пропажу самого ценного и единственного, что было у неё, в её одинокой жизни – ради чего она и жила всё послевоенное время.
Жизнь потеряла смысл.
Когда был проверен последний вагон трамвайного маршрута, она молча села, лишённая сил, вся бледная, и потеряла сознание, как тогда, в далёком 1942 году в Ташкенте. Во время неравной битвы с чёрными воронами. Видение было отчётливо-ясным: распахнув грудь, ворон хладнокровно, выворотным ударом клюва вырвал её сердце.
Поутру она долго мылась нагретой в тазиках водой в загороженном углу кухни коммунальной квартиры.
Надела на себя синенькое в горошек платье, в котором была тогда на проводах –прощании на вокзале с любимым, осенью 1941 года, и замерла практически без движения на старой односпальной кровати, только беззвучно плача.
Последнее, что услышала от неё в этой жизни зашедшая в надежде её покормить соседка: «Прости меня, Серёженька, не дождалась я тебя». Не дождалась…
Третьего дня, после похорон Кирика, в облюбованной посетителями соседней пивнухе-подворотне, в миазмах человеческих испражнений, нашли мёртвого мужчину с неестественно белым лицом.
Местный участковый сразу узнал в нём постоянного клиента опорного пункта и сказал оперативнику следственной группы: «Пиши – Баклан он, или Шиша. Шишкин Толян. По малолетке ходка у него по хулиганке, потом разбой. Потом в элиту воровского мира захотел перейти – щипачём стал по трамваям работать, мелочь тырил. Грубо, правда».
Распахнул правую полу пиджака и увидел глубоко воткнутое в печень шило: «Свои зарезали одним ударом и подыхать бросили от внутреннего кровотечения – или крысятничал, или нехорошее что-то сотворил. Мерзкое. Вот и зарезали как собаку. Туда ему и дорога».
Об авторе
Бычихин Игорь Валерьевич (Игорь Донской) родился 1 мая 1964 года в хуторе Персиановский, Ростовской области. В казачьей семье. В 1983 году окончил Новочеркасский строительный техникум. В том же году был призван на срочную службу в ряды ВС РФ. В 1988 году закончил Ульяновское Высшее военное техническое училище. Проходил военную службу военную службу в РВСН, КВ, ПВО. Уволился подполковником в 2013 году.
Писать начал в 2006 году в Минском военном госпитале, после Среднеазиатских командировок. Издавался в журналах – «Дон», «Александр», альманахе – «Гражданин», многих газетах.
Добавить комментарий