Меня во мне стихи мои спасут…

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 45, 13.11.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

Книжку Рябеченкова, изданную в сибирской серии «Поэты свинцового века» ровно два десятилетия назад, я получил недавно в подарок от её составителя и автора предисловия – замечательного поэта-сибиряка Сергея Даниловича Кузнечихина. Из неё узнал, что в той же серии в Красноярске в начале «нулевых» ИПК «Платина» познакомила земляков ещё и с творчеством Вильяма Озолина, Ивана Ерошина, Георгия Маслова, Лиры Абдуллиной, Марии Шкапской, Александра Тинякова, Алексея Решетова, Аркадия Кутилова – «поэтов ярких, талантливых, прошедших тяжелейший жизненный путь и совершенно не прочитанных современниками».

Обо всех тех современниках и их читательских пристрастиях судить мне трудно уже хотя бы потому, что перечисленные поэты не относились к одному поколению. К примеру, Георгий Маслов – бывший царский офицер – погиб в Красноярске ещё в 1920 году, тогда как Николай Рябеченков скончался спустя три четверти столетия. Не говорю уж о том, были ли доступны и каковы их прижизненные газетно-журнальные публикации и книги. Да и вообще, честно говоря, из этого списка о первой половине «ярких и талантливых» я и сам узнал из присланной книжки впервые.

 

 

Итак, Николай Минаевич Рябеченков (1941–1995). Он родился на Смоленщине, уже оккупированной немцами. Выжил. Со временем окончил ростовский кинотехникум, работал киномехаником, слесарем, электриком. По душевному порыву вместе с такими же двадцатилетними энтузиастами в 1961 году отправился на строительство крупнейшей в мире Красноярской ГЭС, на возведение города молодых – Дивногорска. Я тоже побывал в 1968 году в составе студенческого строительного отряда МИХМа в этих местах. Мы строили очистные сооружения для Красноярского алюминиевого комбината. Но если для нас это была летняя студенческая практика, то для Николая Минаевича и его товарищей – жизнь.

Там, в Сибири, он и остался навсегда: работал, время от времени наезжая в столицу, где в 1973-м по окончании Литературного института получил диплом о высшем образовании. И с тех пор хлеб свой зарабатывал журналистикой.

«При жизни поэта была издана лишь одна его книжка «Скит», хотя стихи Николая были широко известны красноярцам и дивногорцам, полюбились многим, – писал о Рябеченкове в 2001 году В.П. Астафьев. – Профессиональный поэт, окончивший Литературный институт им. А.М. Горького, журналист, сотрудничавший во многих краевых изданиях, член Союза писателей России – Николай Рябеченков сделал очень много для развития сибирской культуры. В качестве сотрудника газеты «Речник Енисея» не одну навигацию провёл в плавании вместе со своими друзьями-речниками, оставив нам в наследство множество стихов, проникнутых романтикой странствий…».

«Романтики странствий» в стихах Рябеченкова я не нашёл. Сам он так говорил о своих стихах:

 

Я перед вами весь, как на духу.

Штаны – навыворот.

Портянки – на диване.

Своей души бюстгалтер на меху,

как на духу, снимаю перед вами!

На мне сошёлся клином белый свет.

Прожекторы в упор. Спасенья нету!

Прикрыться бы страничками газет,

на коих доводилось быть поэту…

Стихи мои! Мой фиговый листок.

Им не прикроешь ни стыда, ни срама.

Их, может быть, хватило б лишь на то,

о чём в стихах не говорится прямо.

Сижу, смущённо сунув палец в нос,

и ощущаю дрожь в районе пупа…

Всё это, братцы, было бы смешно-с,

когда бы это не было так глупо.

 

Что это – расхожая самоирония? Но ведь и в других стихах можно прочитать: «Я жил, в небеса не готовясь,/я с совестью был не в ладах…» Хотя тут же он и поправлял себя: «Но только осилила совесть, / а может, не совесть, а … страх!»

 

 

За год до кончины в «Вечернем Красноярске» появилась его «Попытка исповеди». Вот фрагмент из неё:

«Больше всего меня поражает в поведении наших «верхних» ребяток их уверенность в собственной необходимости. Ну как в своё время были уверены жильцы-постояльцы штаб-квартир обладателей «ума, чести и совести». У них, и только у них, есть честь и достоинство… За чей счёт? Кто эти «честь и достоинство» оплачивает? А всё те же – «он, ты, я…» Они работают, а вы их труд ядите. Господи! Дай сил, чтобы хоть умереть свободным!..»

А исповедь эту, как объяснял Кузнечихин, вызвала попытка чиновников Дивногорска «выдворить поэта из общежития. Его, как редактора газеты, вызвали в нарсуд, где по иску мэра («за нанесение морального ущерба, унижение чести и достоинства» мэрского) присудили штраф в 350 тысяч рублей» – немалую и по меркам начала 90-х сумму.

Свободным (не спроваженным в какое-либо ИТУ, какими богат сибирский край) он, слава Богу, умер. А вот о том, что писал в стихах:

 

Пора смирить свою натуру.

Не то, споткнувшись как-нибудь,

накроет сдуру амбразуру

твоя единственная грудь, –

 

будучи честным журналистом, редактором это сделать затруднительно.

А теперь – к стихам.

«Рябеченкова пусть не часто, но всё-таки печатали, – заметил в своём предисловии Сергей Данилович. – Иногда он сочинял «то, что надо»… Впрочем, он знал цену и другим своим стихам, тем, которые годами вылёживались в столе (точнее – в чемодане, поскольку надёжного рабочего стола у него не было). В пору пика популярности Рубцова, когда все его друзья, знакомые и малознакомые хором твердили, что с первых строк не сомневались в гениальности знаменитого вологжанина, Рябеченков говорил: «Ну знал я Рубцова, выпивал с ним, но гением его не считал, потому что гением считал себя». А вот люди, от которых зависели публикации в журналах и выход книг, Рябеченкова гением не считали… Они сомневались даже в его праве называться поэтом».

 

 

Гениальность давайте и мы оставим в стороне. А то, что Николай Минаевич был Поэтом, теперь уже говорит само время, четверть века сохраняющее его стихи:

 

Вы слишком скоро свой свершили суд.

Наверно, потому он был неправым.

Меня во мне стихи мои спасут,

как от жары спасают землю травы.

 

О, если и меня когда-нибудь,

как землю засуха, настигнет час расплаты,

я не раскаюсь, что закончил путь

не так, как намечал себе когда-то.

 

Я буду счастлив тем, что жил как мог.

И тем, что умираю, как умею.

Что по сухим пескам любых дорог

я шёл всегда дорогою своею.

 

 

* * *

 

Я мало в этой жизни сделал,

но всё ж судьбой не обделён

зелёным ветром, снегом белым,

простором четырёх сторон.

И, знать, в одном моё спасенье,

за то судьбою я храним,

что воду пил из Енисея,

встав на колени перед ним.

 

 

* * *

 

…Я стою под Кремлёвской стеной,

гордо руки сложив за спиной.

Автоматы наведены.

Я ж не знаю своей вины…

Грянет залп. И, царапая стену,

опускаться на землю я стану…

И исчезну. Мгновенно. Мгновенно…

Но царапаться не перестану…

 

 

* * *

 

Ко мне приходит женщина одна.

Зовёт к себе, целует и ласкает.

Свою любовь по крохам мне таскает.

Ещё таскает водки аль вина…

Я, захмелев, к любой любви добрею.

Я обниму её, укрою и согрею.

Утешу: «Милая, не плачь, не надо!

Я тоже был обманутым когда-то.

Живу…»

Она смеётся горько-горько:

«Живёшь? И только?»

 

 

* * *

 

Мы все чего-то ищем,

Мы все чего-то ждём.

Грустим над пепелищем,

и – строим новый дом.

Находки и потери,

паденье и успех –

по самой крайней мере:

иль – слёзы,

или – смех.

А после разберёмся,

и горло сдавит стон:

не от того смеёмся.

И плачем не о том.