Как Ежов клянчил деньги на американские секреты

№ 2026 / 45, 13.11.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

Не секрет, что почти каждая страна занимается не только военной разведкой, но также экономическим и техническим шпионажем. Новые технологии, чертежи современного оборудования, данные по запасам и добыче стратегического сырья нужны всем.

Наша страна в этом плане никогда исключением не была. Вопрос в другом: какие службы у нас занимались этим, скажем, во второй половине 30-х годов прошлого столетия?

 

Понятно, что большая нагрузка перед войной лежала на органах советской военной разведки, которую после ареста Яна Берзина возглавил сначала Александр Никонов, потом Семён Гендин, а затем Александр Орлов (последние довоенные руководители Разведупра РККА – Иван Проскуров и Филипп Голиков). Не бездействовала «разведка Коминтерна» (за неё одно время отвечал М. Трилиссер, которого в некоторых кругах знали ещё и под фамилией Москвин). Но существовало ещё и Главное управление Госбезопасности, подчинявшееся Наркомату внутренних дел. И почти все имели за границей своих резидентов и свою агентуру.

Однако до сих пор мало что известно, какую именно работу за пределами СССР в середине 30-х годов по линиям экономической и технической разведок вели органы НКВД и лично тогдашний нарком Николай Ежов. А, судя по всему, нагрузку эти органы имели очень и очень существенную.

 

 

Долгое время мне казалось, что вся деятельность органов НКВД за кордоном была известна лишь руководителям ведомства и уж точно во всех деталях никогда не раскрывалась партаппарату. Соответственно и финансирование тайных операций осуществлялось из тех источников, которые нигде не светились. Но, похоже, я ошибался.

Смотрите. В фондах Политбюро ЦК КПСС я обнаружил необычную записку предвоенной поры, которая позволяет по-новому взглянуть на методы и финансирование советской технической разведки. Речь идёт о документе за подписью не кого-нибудь, а наркома внутренних дел Николая Ежова.

В самом начале весны 1937 года человек, которого боялось всё правительство, сообщил второму в нашей стране лицу – Вячеславу Молотову:

«VII Отдел ГУГБ НКВД СССР имеет возможность добыть 10 образцов рецептуры и способ производства применяемых для крейсеров, подлодок и танков тяжёлых и лёгких броней, изготовляемых фирмой «Мидвел Стил энд Орднес Кампани» для американской армии.

Стоимость материалов – 5000 (пять тысяч) американских долларов.

Вопрос о приобретении материалов должен быть решён не позднее 5-го марта 1937 года.

Прошу указаний» (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 344, л. 168).

Но давайте для начала уточним, что скрывалось за 7-м отделом ГУГБ. Вообще-то это был Иностранный отдел ГУГБ, он занимался внешней разведкой. Седьмым же этот отдел в целях конспирации стал называться с декабря 1936 года. А руководил им опытнейший разведчик Абрам Слуцкий, который долгое время как раз специализировался на промышленном шпионаже (он и первый свой орден в своё время получил за похищение технологии производства шарикоподшипников в Швеции).

Этот отдел имел резидентуры во многих странах Европы и Азии, а также в Америке. Его агенты собирали сведения о настроениях в самых разных странах и о военных планах других государств, а также интересовались техническими достижениями иностранцев.

Кстати, чуть позднее этому седьмому отделу вменили в обязанность курировать оборонную промышленность.

Тут что удивительно?! То, что сотрудники 7 отдела через своих агентов в Америке вышли на информацию о разработках одной из штатовских фирм, это в принципе нормально. Но почему у руководства главного управления госбезопасности НКВД не оказалось средств для приобретения нужных материалов и поэтому Ежов вынужден был обращаться лично к главе советского правительства?

Согласитесь: это выглядело более чем странно. Ведь все спецслужбы всегда имели в своём распоряжении какие-то особые фонды. И НКВД не являлся исключением.

Сошлюсь тут на разыскания журналиста Игоря Якунина. 7 мая 2022 года он привёл в газете «Комсомольская правда» фрагмент из одного донесения Ежова. Нарком внутренних дел в своё время доложил в Кремль:

«На 1937 год на оперативные расходы правительством утверждена смета в размере 2 336 000 американских долларов. Кроме этой, ежегодно утверждаемой сметы на секретные расходы, в НКВД имеются следующие валютные фонды: около 24 млн рублей в золотом исчислении».

Правда, Якунин не дал ссылку на архивный шифр процитированного документа.

Так что вопрос, почему Ежов весной 1937 года сам не мог дополнительно изыскать какие-то жалкие пять тысяч долларов, до сих пор остаётся без ответа.

Кстати, а что Кремль решил? В день получения от Ежова записки – 5 марта Политбюро опросом разрешило НКВД приобрести образцы нужных нам рецептур броней (сам текст постановления Кремля был в 2009 году опубликован в третьем томе сборника документов «Москва – Вашингтон: политика и дипломатия Кремля, 1921–1941»).

К слову. Ежов с подобным письмом обращался в Кремль и раньше. Я нашёл в архивах ссылку на его обращение, отправлявшееся руководству страны ещё 5 февраля 1937 года. Но, повторю – ссылку, а не сам текст обращения.

Судя по всему, в начале 1937 года в Кремле ещё не был выработан единый порядок предоставления и рассмотрения заявок на финансирование добычи документов на зарубежное оборудование и технологии. Какое-то время использовались самые разные варианты.

Видимо, поначалу некоторые планы и проекты рассматривались на заседаниях военно-технического бюро при Комиссии обороны, а потом Ежов вносил соответствующие записки на имя председателя Совнаркома Молотова. Однако даже Молотов окончательных решений не принимал. Он в большинстве случаев предпочитал заручиться согласием всего Политбюро.

Смотрите. 14 марта 1937 года Молотов по итогам одного из заседаний военно-технического бюро направил в Политбюро записку с предложениями, касавшимися наркомата внутренних дел. Цитирую:

«Отпустить из резервного фонда СНК Союза Наркомвнуделу двадцать две тысячи пятьсот (22 500) ам. долларов –

1. Восемь тысяч (8.000) ам. долларов для уплаты за элктросварочную машину.

2. Двенадцать тысяч (12.000) ам. долларов для уплаты за описание производства синтетического бензина по методу Фишера, применяемому американской фирмой Келлог.

3. Две тысячи пятьсот (2.500) ам. долларов для уплаты за описание и комплекты рабочих чертежей аппарата для точечной сварки дюралюминия и нержавеющей стали» (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 344, л. 183).

Кстати, в этой же записке Молотов предлагал выделить также 124 тысячи долларов Наркомвнешторгу для уплаты американским фирмам за разное оборудование. Что тут важно отметить? Наркомвнешторг закупал у американцев оборудование официально. А Наркомат внутренних дел? Он приобретал чертежи разных машин на рынке? Или в секретном порядке у агентов своих зарубежных резидентур?

Кстати, санкцию Политбюро на удовлетворение запросов НКВД дало 25 марта 1937 года (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 344, л. 188). А уже через день, 27 марта Политбюро утвердило и другую поддержанную Молотовым просьбу военно-технического бюро – «об ассигновании в распоряжение т. Ежова 10 000 ам. долларов из резервного фонда СНК СССР на добычу 5 генераторных ламп с холодным катодом системы Фарносворта, мощностью в 1 квт. каждая» (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 344, л. 193).

 

 

Кстати, в выписке из принятого 27-го марта 1937 года постановления Политбюро осталась помета: «М<атериалов> нет». Видимо, в данном случае Ежов проследил за тем, чтобы в архивах никаких пояснительных записок на эту тему не сохранилось. А что ему не хотелось афишировать? Наверное, прежде всего заказчика, какая структура заказывала энкавэдэшникам добычу генераторных ламп.

Правда, на документе осталась другая помета: выписка из указанного постановления Политбюро была послана не только Ежову, но и Петренко. А это кто такой? А это военный разведчик Сергей Васильевич Петренко-Лунёв, занимавший до конца апреля 1937 года должность секретаря военно-технического бюро. Этот человек приобрёл в гражданскую войну большой военный опыт (он был начальником штаба командования войсками Северного Кавказа), владел немецким, венгерским, французским и румынским языками, какое-то время занимался в Центральном аэрогидродинамическом институте проблемами советской авиапромышленности, успел также побывать военным атташе в Германии и Италии, а ещё он недолго выполнял роль военного консультанта Молотова. Но в конце мая 1937 года его обвинили в шпионаже и потом расстреляли. А все документы по военно-техническому сотрудничеству и координации оборонного комплекса с разведкой стали проходить в Комиссии обороны уже через Георгия Базилевича.

По этому письму Политбюро ЦК даже приняло 22 апреля постановление. Читаем:

«1) Поручить т. Слуцкому купить в США новый станок для намотки сотовых и плоских радиокатушек, обладающий преимуществами, перечисленными в письме т. Ежова за № 55616 от 5 февраля с.г. и комплект рабочих чертежей к нему.

2) Ассигновать для этого в распоряжение т. Ежова 5000 ам. долларов из резервного фонда СНК СССР.

3) Тов. Рухимовичу [нарком оборонной промышленности. – В.О.] в двухмесячный срок по получении станка доложить ВТБ [военно-техническое бюро при Комиссии обороны. – В.О.]о мероприятиях по воспроизводству танков этого типа в СССР» (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 345, л. 32).

 

 

Правда, на отложившейся в фонде Политбюро выписке из этого постановления осталась помета: «Письмо<Ежова> в ЦК не поступало». А кто тогда его получил? Молотов как председатель Совнаркома? Но смотрим, кому были отправлены выписки из этого постановления Политбюро: Петренко, Ежову и Рухимовичу. Но на обороте подшитого в дело документа сохранилась отметка, что 21 мая выписка была дополнительно послана также т. Арбузову.

Идём дальше. Буквально через три дня после отпуска Ежову жалких пяти тысяч долларов Кремль принял ещё один документ – о выделении наркому внутренних дел уже более крупной суммы в валюте.

25 апреля 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило:

«Отпустить в распоряжение т. Ежова из резервного фонда СНК СССР 39 000 ам<ериканских> долларов для приобретения технических материалов» (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 345, л. 33).

 

 

Но конкретно какие материалы имелись в виду? На выписке из упомянутого постановления Политбюро сохранилась помета: «Воензаказы в Америке (см. в папке по покупке самолётов и материалов»)».

Я бы хотел такую папку посмотреть. Но мне таковая в фондах РГАНИ пока не попадалась. Может, она до сих пор не рассекречена?

Кстати, выписка из указанного постановления Политбюро была отправлена не только Ежову, но и Петренко.

Надо отметить, что в тех документах фонда Политбюро, которые сейчас уже доступны исследователям, указаны только суммы и общее назначение возможных платежей – приобретение рецептуры какой-нибудь танковой брони и технических материалов. В донесениях-просьбах Ежова вся номенклатура материалов не приведена, как и не даны подробные описания и все технические характеристики этих материалов. Ни слова не сказано в записках Ежова и о том, кто и как добыл эти материалы и через кого намеревался передать их в Москву. Нарком не назвал ни одного имени: ни резидентов, ни агентов. А это – правильно. Нечего светить имена разведчиков и их помощников даже перед членами Политбюро.

Впрочем, иногда Ежов в своих докладах в Кремль делал исключения и в общих чертах информировал о том, какое ведомство просило спецслужбы что-то для них раздобыть. В качестве примеру приведу его записку, направленную Молотову в середине лета 1937 года. Ежов сообщил:

«Наркомтяжпром просил нас выяснить возможность получения по нашей линии полных технических данных по 6-цилиндровому автомотору американской марки «Додж» выпуска 1937 года.

Эти материалы необходимы Наркомтяжпрому в связи с предполагаемой заменой на автомашинах М-1 мотора.

VII Отдел ГУГБ имеет сейчас возможность получить комплект чертежей мотора «Додж» выпуска 1937 года.

Стоимость этих материалов 25 000 ам. долларов.

Прошу Ваших указаний» (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 345, л. 101).

 

 

3 июля Политбюро постановило выделить НКВД запрашиваемые этим ведомством 25 тысяч долларов.

Но деньги – деньгами, а в НКВД никогда не забывали о пригляде за кадрами, которые имели отношение к военно-техническому сотрудничеству с зарубежными странами и теми людьми, которые, скажем так, координировали работы по промышленному шпионажу.

Приведу такой пример. Весной 1937 года руководство НКВД проинформировало Кремль о накопанном компромате на Петровского. Узнав об этом, нарком оборонной промышленности Моисей Рухимович 14 апреля 1937 года обратился к Сталину. Он написал:

«Материал НКВД об умолномоченном ГУАПа [Главное управление авиапромышленности. – В.О.] в США ПЕТРОВСКОМ мне был переслан тов. МОЛОТОВЫМ, которого я тотчас же просил о назначениях работников в США, чтобы оздоровить обстановку там. Я очень прошу Вас назначить уполномоченным Наркомата Оборонной Промышленности в США тов. МАТВЕЕВА» (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 345, л. 12).

Уточню: Матвеев на тот момент руководил всесоюзным объединением «Машиноимпорт», которое занималось импортом разного оборудования.

Но над Рухимовичем уже самим тогда сгущались тучи (его сняли с поста наркома 15 октября 1937 года).

Что ещё? Начальника бывшего Иностранного отдела, ставшего потом Седьмым отделом ГУГБ НКВД, Абрама Слуцкого не стало 17 февраля 1938 года. По официальной версии, он умер от сердечной недостаточности. Это случилось в кабинете начальника Главного управления госбезопасности НКВД Михаила Фриновского. По другой версии, его отравили каким-то ядом. Но по чьему приказу?

К слову: а изменилось ли что-то после гибели Слуцкого в части финансирования добычи нашими спецслужбами зарубежных технических новшеств? Почти ничего. Может, только возросли масштабы.

Последние решения Политбюро по этой теме были приняты в мае-сентябре 1938 года. Так, 7-го мая 1938 года Кремль постановил:

«Разрешить НКВД получить в США проект самолёта для полётов на высоте 10-11 тыс. метров, общей стоимостью всего проекта 35 тыс. ам. долларов» (РГАНИ, ф. 3, оп. 66, д. 345, л. 185).

А 20 октября 1938 года Политбюро разрешило отпустить НКВД 42 тысячи долларов для оплаты за некоторые материалы.

Данные схемы, видимо, были прекращены (или видоизменены) в ноябре 1938 года – сразу после удаления Ежова из НКВД.

А как после Ежова финансировалась добыча технических секретов за границей? Наверное, когда-нибудь мы и это узнаем.