Чью бы сторону занял врач?

Рубрика в газете: Рецензия, № 2026 / 44, 05.11.2026, автор: Серафима ПАНФИЛОВА (г. Санкт-Петербург)

Есть книги, которые читаешь и тебя не окатывает ни жаром, ни ливнем, а есть те, в которые входишь, как в холодный ночной пруд. Стихотворный сборник Александра Чистобаева «У кармы на крючке» (серия single) – из тех, в чьи чёрные воды можно погружаться с головой, пока не начнёт бить озноб. Автор строит свой поэтический мир на стыке древнеиндийской метафизики, астрологии Джйотиш и русской экзистенциальной тоски, и перед читателем сквозь призму современности предстают Шива и Вишну, отстранённо наблюдающие, но всё равно сочувствующие тому, как лирический герой пытается выбраться из песочницы собственного «я» («Я надолго увяз в песочнице, но ведь скоро песок закончится?

 

 

Уже в открывающем сборник «Соннике» задаётся тот самый вектор, который будет пронизывать всю книгу. Герой вспоминает детство, где древнеиндийский сонник становится порталом в иные миры, а Смерть является в облике кабана: «кабан в нём – Смерть, совсем как Tonny Todd». Это удивительное смешение культурных кодов – голливудский нуар встречается с ведическими образами – создаёт тот самый «излом», на котором держится поэтика Чистобаева.

Финал застрельной элегии впечатляет своей телесной конкретностью: «я медленно иду к соломенному дну, пронзённый вилами – трезубцем Шивы». Здесь для отъявленного грешника нет спасения, есть только жертвоприношение. Лирический субъект не просто наблюдает за космической игрой Богов, он – её материал, живая плоть, которую протыкают. Это не абстрактный космизм Серебряного века, а его жёсткая версия, в которой трезубец Бога подан в образе вил как сельскохозяйственного инструмента.

Русский космизм традиционно желал преображения материи, выхода человечества в космос и победы над смертью. Александр Чистобаев берёт данные категории и выворачивает наизнанку. Так, в финальной апокалиптике «Настоянный напиток» космическая катастрофа описана почти бытовым языком: «Исполнит Шива в наш питейный час смерч-танец разрушения Вселенной». Пока мы пьём и веселимся, свершаются воистину вселенские события: «захлопнется космический сундук – погаснут сразу Звёзды и Светила».

И самое страшное, по крайней мере, для меня – финальные строки, где души всех живых существ, когда-либо существовавших и существующих, «слепятся в одну и с Буддою, и даже с чикатило». Это уже не космизм, но антикосмизм, жуткая инверсия идеи всеединства. Если в традиции индийских традиционных религий просветление зачастую означает нравственное преображение и духовный рост, то у Чистобаева выход за пределы Сансары, возможно, обуславливается слиянием абсолютного Света и абсолютной тьмы.

Карма же, этот вечный закон причин и следствий, оказывается тем самым крючком, на который насажен весь мир, что, собственно, и так логично, если учесть, что каждый из нас каждый день создаёт ту или иную карму: «Мы все у кармы на крючке: и ты, и я, и древнегреки, и вождь учения Чучхе».

В то время как «Бансури» (флейта Кришны) – одно из редких стихотворений, где появляется надежда, и, вероятно, именно поэтому оно столь болезненное. Ключевые эмоции в нём – трепетное желание верить в лучшее, омрачённое горьким опытом многих земных воплощений, поставленное в один ряд с нашей повседневностью, кажущейся грубой и неуклюжей в сравнении с ведическими образами: «Чтоб для глухой Отчизны играла флейта – не труба газпрома».

Кришна находится как бы внутри сборника, тогда как Шива обрамляет «У кармы на крючке», заявляя о Себе активно в первом и в последнем произведении, выстраивая таким образом кольцевую композицию.

Тем не менее две Силы, представленные в книге, Кришна и Шива, поданы не как антагонисты, а как два дополняющих друг друга Бога. Если в «Соннике» Шива разрушает гордыню одного частного лица, пронзая его трезубцем, то в «Настоянном напитке» Шива поражает всё человечество, погрязшее в грехах.

В этом смысле Кришна-флейтист – освобождающая, оберегающая, живительная сила (как известно, задача Кришны (Он же Вишну) – поддерживать Вселенную), и от этого контраста ещё пронзительней звучит надежда на то, что даже глухие услышат флейту, дарующую утопающему миру высшую любовь и всеединство.

Говоря о стиле Чистобаева, нельзя не заметить некоторую перекличку с Иосифом Бродским (касательно корпуса римских текстов). Это не эпигонство, а скорее диалог через поколения. Как и у Бродского, у Чистобаева вещи обладают онтологическим статусом. В стихотворении «Вещь в себе» (название явно отсылает к Канту) лирический герой признаёт свою тотальную объектность, как, например, в «Воплощении»: «я тоже – вещь в себе, я также скручен, вымощен, зациклен».

Бродский говорил, что любит вещи больше людей, восхваляя молчаливую мебель, но у Чистобаева человек сам становится мебелью, шкафом, который пытаются сломать. В «Оде шкафу» герой молит: «Обратно роди меня, чтоб я естество менял». Это уже не просто экзистенциальная тоска, а требование реинкарнации на уровне предметного мира. Шкаф как утроба и гроб одновременно – образ многослойный, жутковатый, а главное – цикличный, как и сама Сансара.

Интонационно Александр Чистобаев наследует «холодноватость» Бродского, его любовь к длинным периодам и философской отстранённости. Но есть и отличие: если у Бродского отстранённость была способом сохранить достоинство перед лицом пустоты, то у Чистобаева она граничит с кармическим фатализмом. Погружение же в тему Индуизма в поэтике рассматриваемого автора явно связано с опытами писателей Серебряного века, а также, видимо, увлечением нашей цивилизацией литературой нью-эйдж, возникшей примерно в 1970-е.

Также с тем же Бродским Чистобаева роднит увлечение архитектурными образами. Так, «Удел колонны» – стихотворение о невозможности движения. Колонна здесь не архитектурная деталь, а состояние души: «Чем же заняться колонне, если её удел только дубеть в воде? В сон вертикальных клонит». В этом видится необычное олицетворение колонны, придание ей признаков человека, рождённого быть великим, надёжным, сильным, но обречённого коротать тусклые дни в жиже повседневности и постепенно опускающегося всё ниже; противоречие предназначения и реальности: колонна – символ вертикали, устремлённости вверх, но её удел – «дубеть в воде», то есть застывать в холодной бесформенной среде. Стихотворение контрастирует с большей частью произведений сборника тем, что описывает не восхождение к Звёздам, а, наоборот, погружение в «каменоломню, штольню», в самые глубины. Вертикаль, которая должна тянуться к Небу, здесь лишь увязает, устав бороться.

Финал этой философской элегии стремительно и гармонично вводит в картину увядания и разложения яркий мифологический образ: «А на столбе грустит Сирин об Алконосте». Птица печали, которой нашлось место на этой усталой вертикали, тоскует об утерянной певице радости, без которой мир увядает.

Если «Удел колонны» – это застылость, то, как в противовес ему, «Сурикамни» – движение, но движение механическое, бессмысленное, почти сюрреалистичное. В этой пейзажной зарисовке Александр Чистобаев создаёт один из самых загадочных и природно-диких образов сборника – как будто усталый и безразличный демиург наблюдает за своим творением («встанут в шеренгу камни – так, как я им сказал»), не принимая участия в жизни своих созданий и лишь наблюдая за их судьбой («кеглями сурикаты ждут на краю валун»). Тот же творящий субъект создал, как Инь и Янь, «птицу живу и мёртву – голубя и сову» – прекрасное в своей лаконичности и многогранности противопоставление, привносящее некий мифологический раскол этого странного одичалого мира на Светлое и тёмное, Священное и ведьминское.

Однако было бы ошибкой видеть в сборнике только холодную метафизику. Есть здесь и пронзительная человеческая боль. Так, эпитафия «Памяти Галины Гампер» посвящена ленинградской поэтессе (6 ноября 1940 – 25 сентября 2015), прикованной к инвалидному креслу, но ставшей путеводной звездой для многих молодых авторов начала нулевых-десятых годов. Чистобаев пишет о ней с той степенью нежности, которая доступна лишь людям, прошедшим через страдание: «Теперь Галина считывает кожей ступней – траву, песок в отчизне Божьей».

А в стихотворении «Борис и Глеб» автор обращается к русским святым, добровольно принявшим смерть от своего брата. Чистобаев переворачивает этот сюжет с точки зрения восприятия непознаваемого: «Борис обыскался Глеба. Слепец. Он же – слева, и справа, и сверху – Глеб». Всепроникающая, всеобъемлющая святость, которую даже другому святому сразу увидеть и моментально осознать не удаётся.

 

 

«У кармы на крючке» – книга, быть может, не совершенно ровная, как и любая честная поэзия. Так, например, мне несколько непонятно, почему стихотворения об Уитни Хьюстон и Антонио Вивальди отнесены во вторую часть, посвящённую утрате Империи, тогда как именно они характеризуют лирического героя, и их можно отнести к первой части «Обретение себя». Но этот искренний, не обезличенный показной «приглаженностью» сборник несёт в себе то, что редко встретишь в современной русской поэзии: ощущение, что за каждой строкой стоит не просто литература, а прожитая жизнь, прошедшая через призму кармических законов.

Поэт не обещает мгновенного освобождения. Он не говорит, что будет легко. Он просто напоминает, что крючок уже впился, и тебе остаётся лишь ждать и силиться увидеть незримое, пока тебя подтягивают к Небу – или к бездне. Которые в Сансаре непременно сменяют друг друга раз за разом…