Но не играет ни во что душа…

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 44, 05.11.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

Письму от товарища давних, ещё литинститутских лет, я, как и всегда, обрадовался. А вот его содержимое так же мгновенно и опечалило, хотя речь шла о совершенно не знакомой мне поэтессе.

«Скончалась она скоропостижно, до сих пор не верится, потому что буквально перед тем мы разговаривали по телефону… Человеком она была замечательным, мне очень близким и поэтом от Бога…Эту подборку из её последней книжки (а вообще их у неё около десяти) я выдернул навскидку по горячему горькому следу…»

Разумеется, отложив в сторону всё остальное, я принялся читать:

 

Очеловечиваем Бога,

чтоб проще было всякий раз

окликнуть, коль нужна подмога,

и укорить в недобрый час,

 

и помянуть в хмельном веселье,

из храма унеся домой

и Рождество, и Воскресенье,

и восхититься: «Бог ты мой!..»

 

Очеловечиваем Бога

не для мгновенья ль одного –

взглянуть у смертного порога

в глаза бездонные Его?

 

 

* * *

 

Пускай поишь из горькой чаши,

но припадаем к ней опять,

продли, Господь, несчастье наше,

коль счастья нам не можешь дать.

 

Продли тоску в сердечном стуке

и слёзной затяни плевой

воздетые прощально руки

и крылья туч над головой.

 

Продли бесплодные мечтанья

о том, что брезжило вдали,

и все бессонные метанья,

и безнадежность эту дли!..

 

А ропот наш, и вопли наши,

и жар языческий в груди

прости, Господь, – и горькой чаши

от жадных уст не отводи.

 

 

* * *

 

Помоги мне, грешнице Марине,

жаркий груз с моей души сними.

Ты-то знаешь, что иду к трясине,

не сдержать ни страхом, ни плетьми.

 

Знаешь то, чего не видно ближним:

я у края гибели давно.

Запрети, зовущийся Всевышним,

то, что на земле – разрешено.

 

Удержи меня в такой неволе,

чтоб казался волей Твой острог!..

Только Ты и знаешь меру боли,

на которую меня обрёк.

 

 

Уже после первых страниц стало ясно, что мой товарищ ничего не преувеличивал в своих оценках. Прерывая чтение, я принялся искать в интернете какие-либо сведения о Марине Тумановой, и вот что узнал.

 

 

Марина Ивановна Туманова (1951 – 2023) родилась во Владимирской области, в маленьком посёлке, в семье сельских учителей. Окончила Московский институт тонкой химической технологии, работала в научно-исследовательском институте.

Стихи писала с детства, первые публикации – в школьные годы в районной газете. Первая «взрослая» публикация – через тридцать лет – в журнале «Радуга». Первая поэтическая книжка «Перед немыслимой разлукой…» вышла в Киеве в 1996 году. За ней последовали «Во сне ищу какой-то сад…» (2001), «Только живи…» (2001), «Зал ожидания» (2003), «Свет позабывшегося дня» (2004), «У окна» (2007), «Январь» (2011), «Буква ЛЮ» (2015), две (совместно с Риталием Заславским) книги переводов с украинского…

С 1998 года Туманова – член Союза писателей Москвы.Стихи и переводы печатала в журналах «Октябрь», «Дружба народов», «Кольцо «А», «Грани», «Егупец», «Крещатик» и др.

 

С невесёлым опытом,

ворохом проблем

пропади я пропадом,

пропади совсем!

 

Знаю всё заранее,

вижу наперёд,

радости мне знание

это не несёт.

 

Не найду, напрасно я

жажду забытья.

Жизнь моя прекрасная,

горькая моя!..

 

 

* * *

 

Плетение словесного узора,

вершение лукавого труда…

И, в общем, даже из того же сора,

и точно уж без всякого стыда.

 

Занятно, занимательно, игриво!

Бежит строка, метафорой дразня…

Но нет в прекрасной вычуре порыва

и только имитация огня.

 

Игра ума – высокая забава.

Для тех, кто в ней не смыслит ни шиша,

игра ума достойна криков «браво»,

но не играет ни во что душа.

 

 

* * *

 

Посиди на вокзале,

посмотри на людей:

есть горчее печали,

есть обиды лютей.

 

Посмотри, как старухи

тянут тачки свои

из последней разрухи

до последней скамьи.

 

А у тех – и поклажи

никакой, лишь беда,

груз единственный нажит,

и езда – в никуда.

 

Посиди на вокзале.

Посиди. Посиди.

Пусть иные печали

угнездятся в груди.

 

Пусть и радость по-майски

дрогнет в талой нелжи.

И поплачь, и помайся,

и спасибо скажи.

 

 

* * *

 

Умереть внезапной смертью.

Мудрой – не смогу.

А – рассыпанною медью

на пустом снегу

стану.

           И совсем не злая,

бедная рука

соберёт монеты, зная

цену медяка.

 

 

ДЕВОЧКИ

 

Фотограф, мгновенье лови,

пока они вполоборота!..

Лет пять или шесть до любви,

подумать, всего-то, всего-то…

 

По-птичьи легки и худы,

на чистых чертах позолота.

Лет пять до случайной беды,

ах, Боже, всего-то, всего-то…

 

Лет пять беззаботных утех,

смешных ожиданий… Лови же –

пока так прозрачен их смех –

всё то, что нечаянно вижу!

 

Поймай на лету, сохрани –

за все их горючие ночи –

тот миг, когда с горки они

бегут и хохочут, хохочут!..

 

 

* * *

 

Падают на землю абрикосы,

сыплется на землю алыча…

На твои безумные вопросы

отвечаю тоже сгоряча.

 

Знаешь сам, что не найти ответа,

понимаешь, что ответа нет.

Догорает жизнь, как это лето,

вот и примерещился ответ…

 

Выжженные, жёлтые откосы,

уличных базаров кавардак.

Сыплются на землю абрикосы,

щедро, бестолково, просто так.

 

 

ПОТЕРЯЛА Я КОЛЕЧКО…

 

Выбегала босой на крыльцо,

в снег горячую воду плескала…

Где и как соскользнуло кольцо,

не заметила и не искала.

 

А хватилась – на пальце лишь след

да на сердце недолгая жалость:

я тогда не боялась примет,

я тогда ничего не боялась.

 

Я о том не горюю кольце,

просто, жизнь из обрывков сшивая,

окажусь на холодном крыльце,

молодая, смешная, живая!..

 

 

* * *

 

Наверно, что-то было сгоряча,

а что-то и напрасно… Но в итоге,

в конце большой, запутанной дороги

мне так тепло у твоего плеча.

 

Всё стушевалось: ни обид, ни зла,

и радости былые помню смутно,

и вечен миг, пусть жизнь сиюминутна,

всё в порядке, я к тебе пришла.

 

Не разберёшь, о чём твержу, шепча

сквозь забытьё и сладкую усталость…

Мне так тепло у твоего плеча,

как будто жизнь и вправду состоялась.

 

 

* * *

 

«Я устала, как собака!»

А собака спит себе –

негде ей устать однако

в городской своей судьбе.

 

Ну, а если есть причина –

растянувшись у окна:

«Я устала, как Марина!..» –

не подумает она.

 

 

Как у любого пожившего и поработавшего в литературе человека, у неё немало стихов о творчестве.

 

Стихи придут, когда вернутся слёзы, –

недужный дар, ненужный ворох слов

среди гудящей, неподъёмной прозы,

придут, когда совсем не до стихов.

 

Придут, как наказанье, как расплата,

незваные, совсем-совсем не те,

которых я так жаждала когда-то

в безоблачной, бесслёзной пустоте.

 

 

* * *

 

Поэзия – грешное дело,

покуда поэзия – страсть.

Ах, только ли пленница тела

душа с ним готова пропасть!..

 

И даже в высоком полёте

к уже неземным рубежам –

души не бывает без плоти,

не верьте унылым ханжам.

 

Не верьте их нищей науке,

её неживой правоте –

они даже крестные муки

поделят на эти и те!

 

Сусальным рассказам не верьте:

уж если случились стихи –

то было свиданье со смертью,

и смертные были грехи.

 

Вершилась судьба оголтело,

всему вопреки и навзрыд!..

Поэзия – грешное дело,

и рай для поэтов закрыт.

 

В жизни нашей, конечно, не всё так уныло и страшно. В самый беспросветный день есть место для солнечного лучика, для человеческой улыбки:

 

Прихлёбывая кофе,

немножко подшафе,

он намекает Софе,

как мягко на софе.

 

Она намёки эти

должна понять, но вот –

сидит на табурете

и третью чашку пьёт!..

 

 

* * *

             «Ёжик резиновый

             шёл и посвистывал

             дырочкой в правом боку…»

                             Ю. Мориц

 

Поэтесса без ножа

продырявила ежа

и отправила в дорогу,

за беднягу не дрожа.

Мол, свисти: «Мерси боку!»

На резиновом веку

привыкаешь понемногу

даже к дырочке в боку…

 

 

ПОДБЕРЁЗОВИК

 

Подберёзовик-нетверёзовик!

Шляпа мятая,

жись сломатая –

пнули походя, хоть и видели:

никудышненький…

А обидели…

 

 

Чем дальше читал, тем глубже проникался симпатией к Марине Тумановой и её стихам. И тем огорчительнее было ощущение нашей разрозненности по дурости или с глубоким умыслом установленной в литературной бытности. Вот живёт человек рядом, замечательно пишет, а ты ничегошеньки об этом не знаешь. Почему? Да потому что стихи печатает там, где не печатаешь ты, и наоборот. Потому что в стенах большого Союза на Комсомольском или Московской писательской организации на Большой Никитской с ним не столкнёшься, – он участник другого Союза. ЦДЛ ты посещаешь от случая к случаю, да и то, если видишь на афише знакомые имена. Книжки в 150-200 экземпляров раздариваются друзьям и знакомым…

 

 

Конечно, теперь я знаю о Тумановой и буду ждать встречи с её итоговым томом. Вот только состоится ли она? Вопрос открытый.

А ведь Марина так хорошо писала о том, что «нам дан счастливый дар общенья». Так не хочется верить, что она ошибалась.

 

Нож уроню – и стану ждать прихода

весёлого, родного мужика.

И что мне кризис или там погода,

когда глаза в глаза, к руке рука?!

 

Нам всё не впрок, «всё те же мы, всё те же»,

себе верны, всё языком плетём,

и, никакой иллюзией не тешась,

не оскорбляем дней своих нытьём.

 

Чтó века даровые обольщенья

и роковых прогнозов ерунда,

когда нам дан счастливый дар общенья,

и горна ждёт словесная руда!..

 

Когда досталась высшая награда –

услышать отзвук, обрести приют

в родной душе…

Вот нож упал – и рада!

Кому сказать, ей-Богу, засмеют…

 

 

* * *

 

Научи меня жить, не тоскуя:

днём смеясь и не плача в ночи,

преподай мне науку такую,

научи меня жить, научи!

 

Я всё это умела когда-то,

певчей птахой жила!..

А потом

дней не стало – одни только даты,

как враги, обступили мой дом.

 

Заслоняя собою живое,

даты требуют дани живой,

это право негласно присвоя

всею правдой своей гробовой.

 

И не всхлипы уже, и не взрыды,

только продыханету в груди,

чередою идут панихиды

и маячат опять впереди.

 

Научи меня в этой неволе

снова жить, просто жить наяву,

поминая не в храме, а в поле,

даже если ничком, то – в траву.

 

Научи меня в этой осаде

забывать, что и мы на краю,

и, в последнюю пропасть не глядя,

петь прозрачную песню свою!..

 

 

* * *

 

Убиваю женщину в себе:

посмотри, какая благодать! –

завершилось всё в твоей судьбе,

не желать,

не верить,

не страдать.

 

Даже если дождь устанет лить,

тень найдёт на новенький плетень –

не рыдать,

не плакать,

не скулить,

благодарно встретить пошлый день.

 

Я живу в бессмысленной борьбе,

я давно отъявленный бандит:

убиваю женщину в себе,

а она – из зеркала глядит.

 

 

* * *

 

Невесёлым мыслям вторя,

память сердца теребя,

ты запишешь голос моря,

ты мне скажешь: «Для тебя».

 

Мы живём, с судьбой не споря,

друг от друга вдалеке.

Привезёшь мне голос моря,

словно камушек, в руке.

 

А потом, в другое время,

свой поступок извиня,

ты поделишься со всеми

тем, что было для меня.

 

Ну, и что ж, беда не горе,

да и горе не беда,

всё равно шумело море

для меня одной тогда.

 

 

* * *

Права иль не права –

Всевышний подытожит.

Оставьте, я жива

и счастлива, быть может.

 

Впервые наяву,

не ощущая тела,

я, кажется, живу,

как сызмала хотела.

 

Кем я была вчера,

в той гонке и погоне?

Не помню.

Я – пчела

в распахнутом бутоне,

 

крылата и легка,

юдоль покинув нашу

огромного цветка

раскачиваю чашу!..

 

С вопросами опять,

с охапкой тем отцветших?

Ну, что вам рассказать

из жизни сумасшедших?!.

 

 

* * *

 

Прости меня, Господи.

                                     Мне

жилось и живётся несладко:

на сердце непрочная латка,

усталость в согбенной спине,

 

и, в общем, пусты закрома…

Держал меня в неге и холе,

а воли, а соли, а боли –

сама возжелала, сама!..

 

За то, что иной судия

Лишает то силы, то меры,

за то, что и с верой – без веры,

прости меня, Господи, а?..