Будто в жерло вулкана гляжу…

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 44, 05.11.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

 

В предисловии к книге «Русские боги», появившейся в перестроечную пору, чтобы наконец-то познакомить нас с творчеством Даниила Леонидовича Андреева (1906–1959), сына одного из ярчайших представителей Серебряного века отечественной литературы, Михаил Александрович Дудин сразу привёл вот это белое стихотворение:

 

Если назначено встретить конец

Скоро, – теперь, – здесь –

Ради чего же этот прибой

Всё возрастающих сил?

 

И почему – в своевольных снах

Золото дум кипит,

Будто в жерло вулкана гляжу,

Блеском лавы слепим?

 

Кто и зачем громоздит во мне

Глыбами, как циклоп,

Замыслы, для которых тесна

Узкая жизнь певца?

 

Или тому, кто не довершит

Дело призванья – здесь,

Смерть – как распахнутые врата

К осуществленью там?

 

Возможно, в ту пору о будущем существованье ТАМ ещё мало у кого было можно прочесть, да и Дудин в силу возраста всё чаще задумывался об этом, потому-то стихотворение ему «сразу запало в душу». Меня же сегодняшнего оно не трогает, как и достаточно многое иное у этого философа-мистика, а потому и поэта такого же склада. Многое, но не всё:

 

Поздний день мой будет тих и сух:

Синева безветренна, чиста;

На полянах сердца – тонкий дух,

Запах милый прелого листа.

 

Даль сквозь даль яснеет, и притин

Успокоился от перемен,

И шелками белых паутин

Мирный прах полей благословен.

 

Это Вечной Матери покров

Перламутром осенил поля:

Перед бурями иных миров

Отдохни, прекрасная Земля!

 

Это стихотворение опять-таки привожу с подачи Михаила Александровича. «Даль сквозь даль яснеет, и притин успокоился…» Притин – подсказывает мне словарь – парная плоская накладка на рукояти холодного оружия или ножа. Так что поэтический образ растолковать не трудно. А вот что за бури ожидают нашу планету, тем более связанные с иными мирами, – кто бы объяснил…

В поэзии Даниила Андреева так много от символизма, от церковных таинств, что человеку не посвящённому воспринимать её трудновато. Мне так куда ближе его стихи, посвящённые русским поэтам – Грибоедову, Гумилёву, Хлебникову. Приведу одно из них.

 

ГРИБОЕДОВ

 

Бряцающий напев железных строф Корана

Он слышал над собой сквозь топот тысяч ног…

Толпа влачила труп по рынкам Тегерана,

И щебень мостовых лицо язвил и жёг.

 

Трещало полотно, сукно рвалось и мокло,

Влачилось хлопьями, тащилось бахромой…

Давно уж по глазам очков разбитых стёкла

Скользнули, полоснув сознанье вечной тьмой.

 

– Алла! О, энталь-хакк! – раскатами гремели

Хвалы, глумленье, вой. – Алла! Алла! Алла!..

…Он брошенный лежал во рву у цитадели,

Он слушал тихий свист вороньего крыла.

 

О, если б этот звук, воззвав к последним силам,

Равнину снежную напомнил бы ему,

Усадьбу, старый дом, беседу с другом милым

И парка белого мохнатую кайму.

 

Но если шелест крыл, щемящей каплей яда

Сознанье отравив, напомнил о другом:

Крик воронья на льду, гранит Петрова града,

В морозном воздухе – салютов праздный гром, –

 

Быть может, в этот час он понял – слишком поздно, –

Что семя гибели он сам в себе растил,

Что сам он принял рок империи морозной:

Настиг его он здесь, но там – поработил;

 

Его, избранника надежды и свободы,

Чей пламень рос и креп над всероссийским сном,

Его, зажжённого самой Душой Народа,

Как горькая свеча на клиросе земном.

 

Смерть утолила всё. За раной гаснет рана,

Чуть грезятся ещё снега родных равнин…

Закат воспламенил мечети Тегерана

И в вышине запел о Боге муэдзин.

 

Все перечисленные стихи относятся к довоенной поре. Впрочем, какое это имеет значение, если ни единой строки при жизни Даниилу Леонидовичу не довелось увидеть напечатанной.

Даниил Андреев был младшим сыном Леонида Николаевича Андреева – знаменитого русского писателя начала ХХ века. Мать его умерла сразу после родов, и он был принят в семью своей тётки, сестры матери, жены известного московского врача Филиппа Александровича Доброва. Эту семью он воспринимал как истинно свою, а потому не оказался за рубежом вместе с отцом.

Кто знает, как сложилась бы его судьба, окажись всё иначе. Я понимаю, что сравнения бестактны, но, тем не менее, скажу: жизненный век старшего брата Вадима оказался куда как продолжительней – 73 года, – хотя и на его долю тоже выпали и тяжёлые годы скитаний по Европе, и участие в отрядах французского Сопротивления в годы Второй мировой…

Что касается Даниила, то во время Великой Отечественной он был на фронте, в составе 196-й стрелковой дивизии пробивался по ладожскому льду в осаждённый Ленинград. А не прошло и двух лет после Победы, как демобилизованного солдата арестовали, и Особое совещание отправило его за решётку на 25 лет.

 

 

После смерти Сталина Даниила Леонидовича освободили, полностью реабилитировали, да только после перенесённого в тюрьме инфаркта жить ему оставалось не долго.

«Я дивился его благородной лирике и поэмам, этому своеобразному эпосу времени, для которого автору, подобно Уильяму Блейку, пришлось придумывать и выстраивать номенклатуру высших сил космоса и вселенной», – писал Дудин.

Ну, что ж, у крупного писателя каждый подмечает и находит что-то своё. Мне больше по душе его стихи, в которых идёт речь о какой-то конкретной личности. Некоторые я уже упоминал. На этот раз обращусь вот к этим.

 

К ОТКРЫТИЮ ПАМЯТНИКА

 

Всё было торжественно-просто:

Чуть с бронзы покров соскользнул,

Как вширь, до вокзала и моста,

Разлился восторженный гул.

 

День мчится – народ не редеет:

Ложится венок на венок,

Слова от Правительства рдеют

На камне у бронзовых ног.

 

Но, чуждый полдневному свету,

Он нем, как оборванный звук:

Последний, кто нёс эстафету

И выронил факел из рук.

 

Когда-то под аркой вокзала,

К народу глаза опустив,

Он видел: Россия встречала

Его, как заветнейший миф.

 

Всё пело! Он был на вершине!

И, глядя сквозь слёз на толпу,

Шагал он к роскошной машине

Меж стройных шеренг ГПУ.

 

Всё видел. Всё понял. Всё ведал.

Не знал? обманулся?.. Не верь:

За сладость учительства предал

И продал свой дар. А теперь?

 

Далёко, меж брызг Укарвайра,

Гоним он нездешней тоской,

Крича, как печальная кайра,

Над огненной ширью морской.

 

Всё глуше мольбы его, тише…

Какие столетья стыда,

Чья помощь бесплотная свыше

Искупит его? и когда?

 

Опять поясню: Укарвайр – слой бушующей трансфизической магмы в мирах Возмездия – о ней он упоминал в «Розе мира». Всё прочее в стихотворении, помеченном 1955 годом, вполне реалистично. И хоть прямо не говорится, кому открывается памятник, – то, что это бронзовый монумент Максиму Горькому – догадаться не трудно. А вот следующее стихотворение, вернее – баллада, начатая в 42-м и дописанная в том же 55-м – не требует никаких догадок и уточнений: она называется «Эвакуация вождя из Мавзолея в 1941 году».

Замечу лишь для несведущих, что зиккурат – это ступенчатое культовое сооружение, типичное для шумерской, ассирийской или вавилонской архитектуры. Мавзолей Ленина Алексей Викторович Щусев замышлял с оглядкой на опыт древних.

Итак:

 

Подновлён румяным гримом,

Жёлтый, чинный, аккуратный,

Восемнадцать лет хранимый

Под стеклянным колпаком,

Восемнадцать лет дремавший

Под гранитом зиккурата, –

В ночь глухую мимо башен

Взят – похищен – прочь влеком.

 

В опечатанном вагоне

Вдоль бараков, мимо станций,

Мимо фабрик, новостроек

Мчится мёртвый на восток,

И на каждом перегоне

Только вьюга в пьяном танце,

Только месиво сырое

Рваных хлопьев и дорог.

 

Чьи-то хлипкие волокна,

Похохатывая, хныча,

Льнут снаружи к талым окнам

И нащупывают щель…

Сторонись! Пространство роя,

Странный поезд мчит добычу;

Сатанеет, кычет, воет

Преисподняя метель.

 

Увезли… – А из гробницы,

Никому незрим, незнаем,

Он, способный лишь присниться

Вот таким, – выходит сам

Без лица, без черт, без мозга,

Роком царства увлекаем,

И вдыхает острый воздух

В час, открытый чудесам.

 

Нет – не тень…

                  но схожий с тенью

Контур образа… не тронув

Ни асфальта, ни ступеней,

Реет, веет ко дворцу,

И, просачиваясь снова

Сквозь громады бастионов,

Проникает в плоть живого –

К сердцу, к разуму, к лицу.

 

И, не вникнув мыслью грузной

В совершающийся ужас,

С тупо-сладкой, мутной болью

Только чувствует второй,

Как удвоенная воля

В нём ярится, пучась, тужась,

И растёт до туч над грустной,

Тихо плачущей страной.