Очередной закат реализма

№ 2010 / 50, 23.02.2015

Ког­да я уз­нал о но­вом ла­у­ре­а­те пре­мии «Рус­ский Бу­кер», ко­то­рый при­суж­да­ет­ся за луч­ший ро­ман го­да, на­пи­сан­ный на рус­ском язы­ке, – при­шёл в за­ме­ша­тель­ст­во. Дол­го не знал, об­ра­до­вать­ся мне или огор­чить­ся.

Когда я узнал о новом лауреате премии «Русский Букер», который присуждается за лучший роман года, написанный на русском языке, – пришёл в замешательство. Долго не знал, обрадоваться мне или огорчиться. Ниже попытаюсь объяснить, почему отнёсся к решению жюри так сложно.


Болел я за «Шалинский рейд» Германа Садулаева, считал, что реальные шансы есть у книг «Дом, в котором…» Мариам Петросян и «Счастье возможно» Олега Зайончковского, не исключал победы «Клоцвога» Маргариты Хемлин и «Путешествия Ханумана на Лолланд» Андрея Иванова, но в том случае, если жюри Букера решит в очередной раз удивить. А вот даже о теоретических возможностях лауреатства «романа-катавасии» «Цветочный крест» Елены Колядиной не задумывался. И зря. Романом года был признан именно он.






Елена КОЛЯДИНА
Елена КОЛЯДИНА

Над «Цветочным крестом» посмеивались на протяжении последних месяцев, литературные специалисты морщились в своих статьях; кажется, никто это произведение всерьёз не рассматривал. Тем сильнее обрушились на него после известия о присуждении премии. Некоторые заявили о том, что «Цветочный крест» – это последний гвоздь в гроб «Русского Букера». Думаю, они погорячились – наступит новый премиальный сезон, Букер наберёт новую пятёрку-шестёрку финалистов, и похоронившие его снова будут болеть за понравившееся произведение, а после оглашения имени лауреата наверняка снова разочаруются и похоронят премию на несколько месяцев…


В общем-то, почти ни один результат ни одной премии в последние годы не был воспринят в хорошем смысле слова спокойно. Разве что присуждение «Ясной Поляны» Михаилу Тарковскому. Хотя и прозу Тарковского многие на дух не переносят, да и просто не понимают, о чём это он так упорно пишет – снегоходы, кулёмки какие-то, угоры…


Впрочем, поговорить хочется о «Цветочном кресте» и о том, из-за чего я некоторое время не знал, радоваться мне или огорчаться.


Может быть, открою секрет, но этот роман Елены Колядиной появился на поле русской литературы ещё в 2006 году. Правда, назывался он тогда иначе – название было длинное, и мне запомнилось из него два слова: «огненная елда». Прочитал я «елду», будучи членом экспертного совета «Большой книги»… Да, роман, тогда в виде рукописи, претендовал на эту главную литературную премию…


«Елда» меня поразила – она выбивалась из всех рамок современной литературы, – и я стал упорно рекомендовать её в лонг-лист. Сначала большинство экспертов были против, но в итоге, наверное, поверив моим словам, что это одно из немногих живых произведений и, как ни относись к названию и содержанию, факт литературы (а длинный список для того и составляется, чтобы показать срез современной прозы), проголосовали за включение «елды» в число четырёх десятков небездарных произведений. (Кажется, в том же году «Духless» Сергея Минаева, несмотря на нашу с Василиной Орловой защиту, в длинный список не попал.)


Помню, возникли тогда, весной 2007-го, сложности с названием – объявлять произведение, претендующее на национальную премию, в названии которого есть слово «елда», было проблематично, и в итоге оно было переименовано в «Весёлую галиматью».


Литературные специалисты не проявили к этому претенденту интереса. Никто не бросился искать безымянную рукопись (имена авторов рукописей «Большая книга» почему-то не обнародует до самого финала), да и мы, эксперты, формируя короткий список, о «Весёлой галиматье» не вспоминали. По крайней мере вслух.


Но прошло три года, и «Весёлая галиматья», теперь уже под, на мой взгляд, вкусным названием «Цветочный крест», опубликованная в журнале «Вологодская литература», воскресла. И не просто воскресла, а включилась в борьбу за право называться лучшим романом года.


Я обнаружил, что «Весёлая галиматья» и «Цветочный крест» одно и то же, неожиданно. Зашёл как-то в книжный магазин «Москва», и на специальной полочке увидел «Вологодскую литературу» с наклейкой «Здесь опубликован финалист премии «Русский Букер». Полистал и возопил: «Ни фига себе!», – испугав находящихся рядом покупателей и консультантов. Действительно изумился. Таких встреч в моей жизни ещё не было, – чтобы литературная Золушка без всяких перспектив попасть на бал через какое-то время стала принцессой.


И вот 2 декабря принцесса объявлена королевой, скоро ей сошьют золотое платье – в «АСТ» готовится к изданию книга наверняка с очень красивой обложкой (художнику есть где разгуляться)…


«Цветочный крест» и заодно автора очень сильно ругают. Пишут, что это богохульство, порнография, графомания, чудовищное изделие, вершина безграмотности.


Но можно ли так строго судить эту вещь? Можно ли оценивать её, как мы привыкли оценивать традиционно написанные произведения литературы?


Роман Колядиной о провинциальной России времён Алексея Михайловича. Позднее Средневековье или ранний-ранний русский Ренессанс. Роман не исторический, но и не фэнтезийный. Нечто новое, к тому же новое о том, что литература до сих пор обходила стороной. Елена Колядина нырнула в это новое и неизвестное и вернулась с текстом, к которому непонятно как относиться… Приведу самое начало романа, которое задаёт тон всем последующим страницам:


«– В афедрон не давала ли?..


Задавши сей неожиданно вырвавшийся вопрос, отец Логгин смешался. И зачем он спросил про афедрон?! Но слово это так нравилось двадцатиоднолетнему отцу Логгину, так отличало его от тёмной паствы, знать не знающей, что для подперделки, подбзделки, срачницы, жопы и охода есть грамотное, благолепное и благообразное наречие – афедрон. В том мудрость Божья, что для каждого, даже самого грешного члена мужеского и женского, скотского и птицкого, сотворил Господь, изыскав время, божеское название в противовес – дьявольскому. Срака – от лукавого. От Бога – афедрон! Отец Логгин непременно, как можно скорее, хотел употребить древлеписаный «афедрон», лепотой своего звучания напоминавший ему виды греческой горы Афон. Он старательно зубрил загодя составленные выражения: «В афедрон не блудил ли?», «В афедрон был ли до греха?»


Да, у большинства читателей «Цветочный крест» вызывает возмущение: как можно так писать, такое писать?! Я понимаю и разделяю это возмущение, только вот противопоставить книге Колядиной мне нечего, поспорить с содержанием её книги тоже вряд ли кто-то (даже самый подготовленный историк) способен… Что мы знаем о повседневной жизни людей в России XVII века, о положении священников, о разговорном языке, о сексе, в конце концов? Реалистических произведений русской литературы того времени мы не имеем, за исключением, пожалуй, «Жития протопопа Аввакума». Вроде бы пока никто не объявлял, что это фальшивка, поэтому я верю тому, что там написано. Вот, например:


«А егда ещё был в попех, прииде ко мне исповедатися девица, многими грехами обременена, блудному делу и малакии (рукоблудию. – Р.С.) всякой повинна; нача мне, плакавшеся, подробну возвещати во церкви, пред Евангелием стоя. Аз же, треокаянный врачь, слышавше от нея, сам разболевся, внутри жгом огнём блудным. И горко мне бысть в той час. Зажёг три свещи и прилепил к налою, и возложил правую руку на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжение».


Подобных эпизодов про блуд, кровосмешение, мужиков, баб, девиц «бешаных» и т.п. в «Житии…» предостаточно. И нельзя утверждать, что автор утрирует… А вот что пишет Аввакум про отношение к нему (ещё до раскола) паствы и мирских начальников:


«У вдовы начальник отнял дочь. И аз молих его, да же сиротину возвратит к матери. И он, презрев моление наше, воздвиг на меня бурю, и у церкви, пришед сонмом, до смерти меня задавили. И аз лежал в забыти полчаса и больши, паки оживе Божиим мановением. Он же устрашася отступился мне девицы. Потом научил ево дьявол: пришед во церковь, бил и волочил меня за ноги по земле в ризах, а я молитву говорю в то время».


Или:


«Отцы же з грамотою паки послали меня на старое место, и я притащился; ано и стены разорены моих храмин. И я паки позавёлся, а дьявол и паки воздвиг бурю. Приидоша в село моё плясовые медведи з бубнами и з домрами, и я, грешник, по Христе ревнуя, изгнал их, и хари и бубны изломал на поле един у многих, и медведей двух великих отнял: одново ушиб, и паки ожил, а другова отпустил в поле. И за сие меня боярин Василей Петрович Шереметев, едучи в Казань на воеводство в судне, браня много и велел благословить сына своего, бритобратца. Аз же не благоловил, видя любодейный образ. И он меня велел в Волгу кинуть, и, ругав много, столкнули с судна».


Наверняка кто-нибудь ужаснётся: как можно сравнивать какой-то графоманский «Цветочный крест» с великим «Житием Аввакума»! Но с чем ещё сравнивать? Да и многими деталями, интонацией, психологией героев эти произведения очень схожи.


Роман Колядиной – не безбашенная фантазия, он всё-таки опирается на исторические факты. Была, например, такая «жёнка Федосья», её в 1674 году обвинили в порче и сожгли в срубе в городе Тотьма. Практически ничего больше об этом событии до нас не дошло. У любого человека есть право домыслить, как это было, из-за чего Федосью сожгли, какие люди её окружали. И автор «Цветочного креста» сделала это, по моему мнению, талантливо и смело.


Смело поступило и жюри «Русского Букера», так высоко оценив этот роман.


И всё же для современной литературы это событие, на мой взгляд, со знаком минус. Нынешний «Русский Букер» в очередной раз (как и многие другие премии этого и предыдущих лет) демонстрирует, что достойного высшего балла произведения о современности у нас нет. Всё не дотягивает…


Может быть, это так. Но о современности интересно, ярко написать непросто. Здесь меньше свободы для воображения и фантазии, и любая фактическая неправда, даже в интересах правды художественной, бросается в глаза. К тому же, писателю очень сложно осознать, что и каким образом происходит сегодня (он, к огромному сожалению, плохо ориентируется в экономике, бизнесе, политике, не знает современного языка, отношений между людьми вне своего круга), и он предпочитает писать или о 50-х – 70-х годах прошлого века, или о более ранних временах, или же обращается к жанру антиутопии, где можно пофантазировать, не отрываясь от узнаваемой читателями действительности (перенести действие на десять лет вперёд, и создать экологические, политические и какие хочешь ужасы), а при удаче прослыть прорицателем…


Но какие произведения всё-таки символизируют движение литературы? Произведения о современности. «Путешествие из Петербурга в Москву» – о современности, «Бедная Лиза» – тоже; «Капитанскую дочку» вряд ли кто-то назовёт историческим романом, как и «Войну и мир», которая, по замыслу Толстого, являлась началом произведения о декабристах, которое в итоге вполне могло быть доведено до 1850-х годов… Лермонтов, Гончаров, Тургенев, Писемский, Достоевский, Лесков, Чехов, Горький, Шолохов, Булгаков, Платонов, Трифонов, Бондарев, Шукшин, Распутин, Екимов рассказывали нам о современной им жизни. Запечатлели её. Солженицына мы воспринимаем всё-таки не по «Красному колесу», а по рассказам «Один день Ивана Денисовича», «Матрёнин двор», «Для пользы дела», по «Раковому корпусу» и «В круге первом». Бориса Васильева – не по его многочисленным историческим романам, а по «А зори здесь тихие», «Не стреляйте в белых лебедей»…


Никакие исторические документы не рассказывают о том или ином времени глубже и правдивее произведений художественной литературы.


А что оставили нам писатели о 80-х, 90-х? Почти ничего. Ну вот, например, среди этого почти ничего – «Шалинский рейд» Германа Садулаева. Роман о Чечне 90-х. Роман вроде бы и заметили, и оценили (финалы «Большой книги», «Русского Букера»), но не прочитали – уже почти год прошёл с его публикации в журнале «Знамя», но никто из критиков не написал о нём подробно; кажется, ни одной большой статьи о романе не появилось. А ведь это такой отличный повод поговорить не только о литературе, а вообще о том, что произошло в 90-е. Десятилетие это, с его войнами, путчами, дефолтами, с появлением новой породы людей не осмыслено…


Что останется в литературе от 00-х? Тоже крупицы. Вот мы перебираемся в 10-е, и вряд ли нас ожидает расцвет литературы о современности. Скорее всего, продолжится изучение прошлого, создание биографий замечательных людей, написание фантазий о будущем… О современности если и будут писать, то, скорее всего, в неком фэнтезийном духе – ведь результаты тех же премий ясно показывают, что абсолютный реализм попросту невыигрышен.


Наглядный пример – роман Ольги Славниковой «Лёгкая голова», вышедший в «Знамени» (№№ 9 и 10 за этот год). Роман увлекательный, остросюжетный, в новом для автора стиле. Но уже в самом начале Славникова сообщает читателю, что расскажет об «удивительных и странных событиях». А как иначе? Кто будет читать об обычном и повседневном? Кому нужен герой, которого из какого-нибудь личного интереса начинают гнобить окружающие (сталкивать с денежной должности, например, или разлюбившая жена выживать из квартиры)? Нет, интерес вызовет необыкновенный человек, чьё самоубийство спасёт мир, и вот его уговаривают, а он не хочет… И наверняка «Лёгкая голова» станет бестселлером, в отличие от предыдущих романов Славниковой, которые были оценены в основном лишь собратьями-литераторами…


Впрочем, хоть «Лёгкая голова» и опубликована, говорить о ней рано. В «Знамени» указано, что это журнальный вариант. Не исключено, что нечто важное обнаружится в книге. Для романов Славниковой «толстожурнальная диета», которую проповедует критик Наталья Иванова, не полезна. Да и вообще, наверное, для русского романа, который тем и интересен, что постоянно отвлекается на вроде бы малозначимое, изобилует путаными рассуждениями, собирает не несущих сюжетной нагрузки персонажей… «Анну Каренину» уж точно бы сегодня в любом толстом журнале сократили вдвое…


На реализм в последнее время снова обрушился шквал критики. Дескать, он всё заполонил, тянет нас в прошлое, обедняет литературу, вымывает из неё литературное вещество. Вот цитата из статьи Натальи Ивановой «Пусть сильнее грянет Букер», появившейся в Интернете в день объявления победителя этой премии:


«Основную массу так называемого процесса – премиальную тож – образует имитирующий прозу наполнитель (пишу, как говорю, etc.) проза.док, хотя не совсем проза и не совсем док. Явление это пришло на смену чернухи, или физиологической прозы, или натуральной школы; самоназвание у него – «новый реализм». Описывается/записывается свой или близлежащий опыт (военный – Чечня, Северный Кавказ вообще, Таджикистан, Афганистан, теперь ещё Киргизия, вообще горячие точки; среда обитания – родня; режут-убивают, вымирают, деградируют и т.д.). Каждый день что-нибудь в этом роде обязательно происходит на просторах нашей великой родины – смотрите, как актуально. Эта проза умирает вместе с её носителем (книга, журнал), потому что здесь мало самого главного – литературного вещества. Ну, тогда уж лучше просто – док., нон-фикшн, социологический анализ, справки, дискуссия и проч. Сильнее бабахнет по мозгам».


Я лично реалистов и тем более новых реалистов на страницах журналов и в числе финалистов премий встречаю немного. Реализм, помаячив на горизонте в середине 00-х, снова закатывается. А литературное поле всё ярче освещается фейерверками, гирляндами и салютами иных жанров, течений и направлений.


Литераторы снова, как в допушкинское время, стремятся писать только о чём-то необыкновенном, найти (а скорее выдумать) уникального героя, необычный сюжет. «Вряд ли поход за хлебом или выбрасывание мусора может стать хоть какой-то стоящей основой для повествования», – утверждает критик Марта Антоничева в статье «Зеркало для героя» («Сибирские огни», 2007, № 5), правда, замечает, что: – «…переживание повседневного опыта, примирение с повседневностью способно порождать кафкианские картины».


Да, способно, и ещё как. Только вот этого «переживания повседневного опыта» мы в нашей современной прозе практически не видим. Писатели всячески сторонятся действительности, предпочитая создавать кафкианские картины в своей голове (точнее – в неком автономном отделе мозга), а затем переносить на бумагу, а не находить их в повседневности.


Писателей-реалистов сегодня можно пересчитать по пальцам. Скорее всего, их число будет уменьшаться. Зачем пропускать через себя тяжёлую, малопонятную, отравленную реальность 90-х, 00-х, наваливающихся серым смогом 10-х, когда есть другие, более лёгкие и более доходные пути: выдумывай, фантазируй, уходи в древнюю или недавнюю историю, открывай новые штришки в биографиях великих людей…


Уверен, что довольно большое число тех, кто ещё относится к художественной литературе серьёзно и ищет в ней что-то кроме развлечения, интеллектуальных игрушек, открыв лучший роман года на русском языке «Цветочный крест», плюнет и скажет: «На хрена мне такая литература!» И больше уже не поведётся ни на лауреата, ни на финалиста, а то и вообще ни на чью бы то ни было книгу.


«Литературный дефолт», о котором лет шесть назад та же Наталья Иванова написала отличную статью, продолжается. И в этом вроде бы не виновато ни жюри «Русского Букера», ни «коллективное бессознательное» (как определил Андрей Немзер) академии «Большой книги», ни тем более Виктор Пелевин с «t», Елена Колядина со своим «Цветочным крестом». Наверное, в самой литературе происходят коренные изменения, и этот процесс необратим. В Англии нет Диккенсов, во Франции Золей, в Америке нет Фолкнеров, в Японии – Акутагав, в Германии – Бёллев. Почему у нас кто-то должен стремиться стать новым Львом Толстым, ну или по крайней мере Валентином Распутиным…


Оставим реализм для справок, социологических анализов и тому подобного.

Роман СЕНЧИН

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *