Писатель в кастенеющем обществе

№ 2011 / 29, 23.02.2015

Не­дав­но с ко­ре­шем рас­се­ка­ли по го­ро­ду на ве­ло­си­пе­дах. Спро­сил ме­ня, как съез­дил в Моск­ву. Рас­ска­зал ему, что дру­зей об­нял, за дру­га по­ра­до­вал­ся: от­лич­ную ли­те­ра­тур­ную пре­мию он взял, сто ты­сяч дол­ла­ров свер­ху.

Недавно с корешем рассекали по городу на велосипедах. Спросил меня, как съездил в Москву. Рассказал ему, что друзей обнял, за друга порадовался: отличную литературную премию он взял, сто тысяч долларов сверху. «А что твой друг пишет? Басни?» – прозвучал полный непосредственности вопрос. Ага, басни, за басни в нашем баснословном мире только премии и дают…






Андрей РУДАЛЁВ
Андрей РУДАЛЁВ

Когда я говорю людям, далёким от литературы, что балуюсь литературной критикой, как правило, первым делом цепляются за слово критика: «Всё критикуешь…», «Всё бы тебе критиковать», «Кого критикуешь?» – традиционно слышится в ответ. Реплики эти заправлены нескрываемой снисходительной иронией. Критик, филателист, собиратель гербариев, скорее всего, занудный тип, из меньшинств, благо не секс… Наши братья меньшие, короче.


Я вовсе не осуждаю этих людей. Литература для них что-то из разряда балета. То же баснословное с набором клише: «Лебединое озеро», балетные пачки, обтягивающие трико у мужиков или не мужиков вовсе… Заунывно-занудное, в общем. Раньше мечтал и планировал «приобщать». Всовывал журнальчики со своими заметками, которые, как рекламно-брошюрный спам, забрасывались куда-либо. Насильно мил не будешь, и моё такое литературное миссионерство дало задний ход. Другой состав почвы, который не принимал мои зёрна.


Рассуждая о чтении и читателях, в своей колонке в журнале «Медведь» Захар Прилепин пишет, что некоторые форбсоносные наши соотечественники были замечены в качестве книгочеев. Возможно. Но, к примеру, Михаил Прохоров как-то, занявшись правыми делами, в телеинтервью заявил, что не читает художественную литературу. Не потому, что с вершин его двухметрового роста она кажется мелкой, а потому, что с его знанием жизни и опытом всё, о чём пишут в книжках – совершенно неинтересно. Хотя и поддерживает сестру, её издательство, журналы. Зачем, если нет в этом смысла? Или этаким образом снисходительно за щёку треплет да на табурет ставит, вдруг, в конце концов, всё же басню расскажет, потешит?..


Литература – это то, что интересно, она должна быть интересной и занимательной – таков основной тренд дня. Художественная литература, как мы знаем ещё со школьной скамьи, должна обладать ещё чем-то большим. Особой неотмирностью. Писатель должен быть чудаковатым и, возможно даже, придурковатым в стиле «Гениальности и помешательства» Чезаре Ломброзо. Но зачем посюстороннему и прагматичному человеку весь этот головняк? Хоть он живёт и не в режиме братков-быков, но ему нужны реальные цели и понимание конкретного их выполнения. А что будет, если он начнёт в себе «чёрную обезьяну» высматривать? Всё дело насмарку. Нет уж, тут лучше к психоаналитику сходить, надёжней и под контролем, а то вместо задач и целей подхватишь традиционную отечественную сорокоградусную лихоманку…


Вот и получается: или-или. Или строишь себя и делаешь карьеру, или литературно рефлектируешь. Вот и получается, что чтение нецелесообразно, в том числе своей времяёмкостью и нерентабельностью. Читать неинтересно – потому как я сам много видел; это удел других – я живу в реальной плоскости; удел других – тех, которые мне перескажут. Перескажут – сделают краткое изложение, снимут фильм, изложат доступным языком и покажут в ток-шоу по ТВ, сделают пресс-релиз – то есть визуализируют, переведут на доступный мне язык образов-клипов, сделают более конкурентоспособным.


Вот и получаются, что «чтецы», если они не закопались в своей личной норе, – это не высшая и не низшая каста. Они воспринимаются как обслуга, которая, переваривая текст, какую-либо информацию в удобоваримом виде поставляет наверх и пытается восполнить аппетит в зрелищах для низа. Об этой новой системе координат высказался прозаик Сергей Самсонов в своём романе «Аномалия Камлаева»: «слуги и господа поменялись местами и в которой сочинитель музыки или стихов никогда не сравняется по известности и доходам с парикмахером, портным или цирюльником»…


Вот и в рассуждениях Захара Прилепина начитанность «чикагских мальчиков» где-то в прошлом. Конечно, они подвинут роботизированных чиновников, но не за счёт того, что читают активно в настоящем, а потому как имеют хорошую базу, отличное образование, как сорбонское у Пол Пота. Обладали любознательностью, которая поощрялась: полетит ли муха, если оторвать одно крыло, а два? У меня тоже есть такой школьный друг: начитанный, эрудированный, много знающий наизусть, сейчас же, мягко говоря, экстремальный товарищ, выжимающий жизнь, как губку, в поисках адреналина…


И это ещё надвое сказано, надо ли допускать человека с книжкой под мышкой до власти или поэта. Это только в идеальном «Государстве» Платона такое вырисовывалось, а в реальном воплощении на Сиракузах всё это вылилось в тиранию.


Вот поэтому я не очень верю «честным людям» из списка Форбс, которых знает Прилепин. Для них умение отличать Томаса от Генриха Манна – это антикварный комод или древняя скрипка, которая не играет, но является частью имиджа. Яйцо Фаберже, короче. Стал бы банкир Авен читать роман «Санькя», если бы не хотел самолично изведать идейного антагониста, а желал бы только насладиться художественным произведением?.. Поэтому доверяю словам Прохорова. Он не рисуется, ему это просто неинтересно, ему интересно в реале, где ему катит и фартит.


Банально, чтобы читали, должна быть среда, питательная почва для этого. Чтение хоть и уединённое занятие, но в это же время должно быть ощущение общности, дискуссионно заряженного поля. Это особое чудесное таинство, к которому ты прикасаешься, получая тайноведение. Ты не в блог автора зашёл, где после прочтения опуса чиркнешь строку одинокого комментария. В процессе чтения человек социализируется, и при этом чтение даёт ему индивидуальный социальный лифт. С чтения церковнославянских текстов, с знакомства со старообрядчеством Ломоносов начинает свой поход. Заряженность, контуженность мощной культурой двинула им.


Есть ли такая среда сейчас? Преодолевает ли человек ощущение одиночества, открывая книгу? В состоянии ли она поменять ему жизнь или лишь только скользит по поверхности, соблазняя интересом и имитируя оргазм? Не связан ли кризис чтения с отсутствием в обществе идей, о чём говорит Сергей Шаргунов, ведь все наши идеи легко раскрываются в формате ток-, а потом легко переплывают в реалити-шоу… Не связано ли это с тем, что истончаются надежды, а настроения становятся всё более апокалиптичными? У самих литераторов в том числе. Вот и писатель Олег Павлов в недавнем интервью в газете «Завтра» сказал, что «судьба русской литературы – это безвестность». Быть может, наша литература сама кодирует себя на это и не смотрит за флажки своей резервации?..


Сам же я в своём литмиссионерстве понял, что не надо дарить журналы, всовывать почитать книги. Следует создавать среду, диалоговое поле, чтобы вне её человек чувствовал себя одиноким, изгоем, возможно, даже в чём-то ущербным. Тогда он сам придёт: «Дай Прилепина почитать и Садулаева тоже. Ещё много о «Елтышевых» Сенчина слышал. Вы все спорите, а я чувствую себя идиотом…» Потому как нет никаких каст, а есть инерционное кастенеющее общество без надежды, без лифтов, без радости чтения. Есть инерционные резервационные писатели, которые считают, что всё их дело – это поставить фамилию на обложку. Чем они отличаются от той братии, что занимается лишь самоудовлетворением и читает только себя?


Теперь последняя банальность: писатель должен пасти, создавать и заряжать среду. И тогда простые холмогорские парни, бросив всё, начнут совершать безрассудные поступки, создавать новый мир. Тогда не будет басен о кастах, а писателя не будут норовить водрузить на табурет, чтобы стих прочитал.

Андрей РУДАЛЁВ,
г. СЕВЕРОДВИНСК

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *