Эпоха в лицах: Геннадий Бабкин

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век, № 2026 / 25, 26.06.2026, автор: Геннадий БАБКИН

Бывший военный лётчик и опытный прозаик, финалист конкурса «Литературной газеты» Геннадий Бабкин в своих рассказах обращается к самой острой социальной теме – судьбам подростков, которым так легко стать жертвами жестокости современного мира. В нашем интервью – разговор о риске, мечте и о том, почему сглаживание острых углов таит в себе смертельную опасность.

 

 

– Геннадий Германович, давайте начнём с истоков – с вашей карьеры военного лётчика. Расскажите подробнее о своём профессиональном пути. Чем вам запомнились те годы и как ваш многолетний военный опыт отражается в вашей сегодняшней литературе?

– Мой путь в небо начался в Армавирском высшем военном авиационном училище лётчиков, которое я окончил в 1980 году. Это было время, когда к выпускнику предъявлялись требования не просто пилотирования, а настоящего воздушного боя, холодного расчёта и железной выдержки. Служба проходила в Прибалтийском военном округе и в Группе советских войск в Германии – в местах, где ощущение границы было не картой на столе, а физической реальностью каждого вылета.

Я прошёл все ступени: от рядового лётчика боевого полка до штабных структур дивизии и воздушной армии. Да, хронология стирается, годы спрессовываются в воспоминаниях, но лица сослуживцев – боевых лётчиков и штурманов – остаются в памяти навсегда. С некоторыми из них мы до сих пор созваниваемся, встречаемся. Для меня это не просто коллеги, это цвет нации, люди, у которых можно учиться мужеству всю жизнь. Они – настоящие воздушные бойцы, и я бесконечно благодарен судьбе, что мне довелось стоять с ними плечом к плечу, охраняя небо Родины.

Желание написать о них живёт во мне постоянно. Обязательно сделаю это в будущем. Пока же в моих сборниках есть три рассказа, где я пытался показать читателю не только романтику парения и красоту облаков, но и изнанку профессии – опасность, риск, трагизм и колоссальную ответственность. Самый яркий эпизод, который преследует меня до сих пор, случился ещё в курсантские годы. Во время тренировочного полёта я свалился в штопор. Это состояние, когда земля и небо меняются местами, а каждая секунда весит тонну. Я вывел машину у самой земли, буквально в считанных метрах от гибели. Этот день я считаю своим вторым днём рождения. Этот инцидент, чуть не ставший для меня роковым, я подробно описал в рассказе «Небо – это тоже земля», вложив в него не только технику пилотирования, но и тот животный страх, и последующую мобилизацию всех внутренних сил, чтобы снова сесть за штурвал.

– Принято считать, что лётчики – люди немногословные, привыкшие к чётким командам, а писатель существует в стихии словесных образов. Когда вы вышли на пенсию и взялись за перо, не возникало ли внутреннего конфликта? Это была давняя мечта, которую вы откладывали, или внезапный порыв души?

– Знаете, этот стереотип о немногословности лётчиков часто разбивается о реальность. В кабине мы действительно используем короткие, выверенные формулировки, потому что там каждая секунда стоит жизни. Но за штурвалом остаётся огромный внутренний мир. Что касается меня, то любовь к слову родилась задолго до полётов. В начальной школе я с удовольствием писал сочинения и изложения, любил задания на воображение. В старших классах это переросло в стихотворные опыты. Это всегда было моим хобби, моим внутренним космосом, тогда как профессиональная нацеленность была на авиацию.

Здесь я должен сказать об отце, который стал для меня абсолютным ориентиром. Лётчик-истребитель, освоивший множество типов самолётов, он оставался при этом образованнейшим человеком, интеллигентом в самом высоком смысле слова. Он знал несколько языков, играл на музыкальных инструментах и оставил после себя интереснейшие мемуары. Он показал мне пример того, что человек военный может и должен быть культурным, мыслящим. Служба в ВВС, а затем в гражданской авиации занимала всё время, не оставляя шансов на системную писательскую работу. Однако именно служба сформировала мой стиль: краткость, ёмкость, доходчивость. Я стараюсь нагружать смыслом каждое слово, избегая «воды».

Спусковым крючком стала визуальная иллюзия в полёте. Я увидел девушку, бегущую по облакам. Это был мираж, игра света и атмосферы, но образ оказался настолько сильным, что родился рассказ, где реальность сплелась с мистикой. С тех пор магический реализм стал одним из моих инструментов, хотя сейчас я всё чаще обращаюсь к жанру социальной драмы.

 

 

– Ваша основная тема сегодня – непростые судьбы подростков и молодых людей, попадающих в сложные жизненные ситуации. Почему эта категория героев вызывает у вас такой живой, почти болезненный отклик? Что вы хотите им сказать или о чём предостеречь?

– Я вижу катастрофический вакуум в современной подростковой литературе. Сегодня авторы и издатели, к сожалению, часто избегают так называемых «токсичных» тем – алкоголизма, наркозависимости, падения нравственных ориентиров, сложных философских вопросов о добре и зле. Медиаресурсы предпочитают стерильный контент, чтобы не вызывать волну негатива. А в это время подрастающее поколение выходит в открытое плавание абсолютно неподготовленным. Они тонут в стакане воды, не понимая, куда обратиться, ломаются от первого серьёзного психологического давления, а иногда и сводят счёты с жизнью.

Эти несчастные случаи – уже не статистика, они повсюду: у соседей, у знакомых, даже в кругу семьи. Моя задача как писателя – не развлекать, а вооружать через наглядное предупреждение об опасностях и совместный с читателем поиск их преодоления. В своих рассказах я заставляю героев трудиться, идти через боль, сомневаться и искать выход. Это мой гражданский долг – говорить об этом без прикрас, жёстко, но честно.

– У вас есть роман под названием «Дети Порт-Петровска». Это звучит как заглавие к большой саге. Расскажите подробнее, чему посвящена эта книга?

– «Дети Порт-Петровска» – это роман-взросление. В его основе лежат воспоминания моего отца, его непростой путь из бедных кварталов Махачкалы (тогдашнего Порт-Петровска) в элиту военной авиации. Это история о том, как мальчишка из низов, где царят голод и нищета, смог подняться, стать первоклассным лётчиком, дослужиться до полковника и завершить свой путь в почёте и уважении. Это не просто биография, это срез эпохи, судьба целого поколения, которое строило страну и защищало её небо.

– Звучит почти как мемуаристика. Но как рождаются другие ваши сюжеты? Вы подглядываете за жизнью в прямом смысле этого слова, или герои и ситуации приходят к вам из чистой фантазии?

– Сюжеты всегда рождаются из простой, обыденной ситуации. Сначала возникает идея – ядро повествования, которое долго вынашивается в голове. Оно может ждать своего часа месяцами или даже годами. И вот наступает момент, когда происходит маленькое событие, активирующее процесс: я услышал случайную фразу в транспорте, увидел уличную сцену, что-то случилось у знакомых и т.д. В этот момент воображение включается на полную мощность, и начинается свободный полёт мысли. Мой социум очень разнороден, а жизнь вокруг кипит, поэтому материала для творчества предостаточно.

– В таком случае, есть ли у ваших героев конкретные прототипы из реальной жизни, или это чаще собирательные образы?

– Скорее собирательные образы. Редко кто из моих персонажей является прямой копией человека из плоти и крови. Это «запрограммированные» личности, созданные для выполнения конкретных художественных задач. Мне важно, чтобы герой двигал сюжет, нёс в себе определённую функцию и мораль. Я беру черты у разных людей, встречающихся на моём жизненном пути, смешиваю их с долей вымысла, и в итоге получается тот характер, который нужен в конкретном произведении.

– Названия ваших сборников звучат как метафоры: «Небо – это тоже земля», «Один билет до конечной». Если перевести эти образы на язык судеб ваших героев, что они означают? Это истории о надежде или, наоборот, о безысходности?

– Это, безусловно, о мечте. О том, что двигает человеком вопреки обстоятельствам. В детстве мы все умеем мечтать – ярко, безоглядно. В юности мы тоже мечтаем, но уже с оттенком прагматизма. А когда становимся взрослыми, мы часто разучиваемся это делать, увязая в быту. Мир тускнеет, теряет краски. Никакие материальные приобретения не подарят нам того счастья и внутреннего света, какой мы испытываем, когда у нас есть мечта. Мои истории – о людях, которые пытаются сохранить эту искру, и это дорогого стоит.

– Насколько сложно мужчине, прошедшему военную и гражданскую авиацию, писать от лица современного подростка, чувствовать его психологию, улавливать сленг и внутренние переживания?

– Мы все когда-то были подростками. Это самые счастливые, самые яркие и самые трагические годы жизни. Я помню свои чувства, свои сомнения. Мир действительно меняется: технический прогресс мчится вперёд, происходят войны и катаклизмы, меняется антураж, но суть подростка осталась прежней. Он думает и совершает поступки так же импульсивно, как и пятьдесят лет назад. Что касается языка – это главный капкан для автора. По сленговым словечкам можно безошибочно определить, в какие годы происходят события. Поэтому, когда я пишу, я всегда сверяю жаргон с временем действия, чтобы не допустить исторической несостыковки, чтобы читатель поверил каждому слову.

– Вы финалист конкурсов «Литературной газеты». Для вас это серьёзное признание от издания с многолетней историей. Насколько такая высокая конкуренция стимулирует вас? Меняет ли она авторское самоощущение?

– Решение жюри «Литературной газеты» стало для меня той точкой отсчёта, после которой хобби перестало быть просто хобби. Это дало старт полноценной литературной деятельности. Я почувствовал себя сопричастным к великому писательскому братству, аналогичному тому крылатому племени лётчиков, к которому я привык. Это очень важное чувство признания.

Конечно, были и разочарования. Не раз я читал работы победителей или финалистов и, признаюсь честно, видел, что при всей красоте слога и отточенности фраз, произведение может быть абсолютно неинтересно читателю. Поэтому я поставил себе другую задачу: писать так, чтобы человек, открыв книгу и прочитав первые строки, уже не мог оторваться до самой последней строчки. Что касается наград, то высшей из них для меня было бы всеобщее читательское признание.

– Но ведь признание – это всегда диалог, в котором вы готовы слышать и, возможно, меняться. Как обратная связь влияет на вашу работу? Становится ли критика стимулом или, наоборот, шумом, от которого нужно отстраниться, чтобы сохранить чистоту замысла? Приходилось ли вам пересматривать финалы или менять характеры после прочтения отзывов?

– Я ещё не достиг той популярности, чтобы мой диалог с читателем был широким и всеобъемлющим. Пока это в основном рецензии на литературных порталах, отзывы знакомых и родственников. И здесь, как и в жизни, мнения полярны. Приведу два примера, которые прекрасно иллюстрируют мой путь.

Один читатель пишет строго: «Написано хорошо, но много опечаток, украинская речь хромает на все четыре ноги, и в сценах интима не хватает подчёркнутой паузы». А второй оставляет совсем иной отзыв: «Геннадий, честно? Я читала запоем. Слёзы из глаз. Я не переживала за героиню, я знаю, что благородство побеждает. Вы – талант!»

Я думаю, что истина, как всегда, где-то посередине. Конечно, критика – это стимул, драйвер для роста. Я стараюсь быть внимательным к замечаниям по форме, по языку. Но я никогда не буду прогибать своих героев или кромсать произведения в угоду чужому вкусу.

– Вы занимаетесь литературой уже десять лет. Если бы сейчас, оглядываясь назад, вы могли дать один главный совет себе самому, начинающему прозаику десятилетней давности, что бы вы сказали?

– Я бы не стал давать ему советов или наставлений. Я бы просто протянул ему перечень того, что уже сделано на сегодня: романы, сборники рассказов, киносценарии и пьесы, и сказал: «Это всё ты, продолжай!»

 

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

 

 

Я – лётчик

 

Мне восемьдесят четыре. Я лежу на больничной кровати, опутанный проводами датчиков, с вставленным зондом и с кислородной маской на лице. Мои глаза закрыты, и я не двигаюсь, но я всё ещё жив. Люди, которые сейчас вокруг меня, – это медперсонал. Они думают, что я без памяти, ничего не слышу, не чувствую и не понимаю. Но это не так. Я в сознании. Правда, я вижу не только то, что происходит здесь и сейчас, но и то, что когда-то было со мной. Это события из моей жизни. Они совершаются здесь в палате, снова бегут, обгоняют друг друга, мелькают своими чёрно-белыми кадрами. Их не уследить. Картинки то появляются, то исчезают, люди приходят и уходят, и только он остаётся. Я снова вижу его. Он опять появился и никуда не уходит. И раз он здесь, значит всё очень серьёзно.

 

Впервые я его встретил много лет назад, на заре своей юности. Я шёл по пыльным улицам южного города, держал в руках книгу Каверина «Два капитана» и в мечтах, как Санька Григорьев, парил на самолёте в облаках. Вдруг возле театральной тумбы передо мной выросла чья-то высокая фигура. Прохожий был в длинном плаще, в перчатках, а его лицо скрывал широкополый бриль.

– Нужно быть поосторожней, мальчик!

Этот «Бриль», как башня, сверху нависал надо мной.

– Спасибо, учту!

Я сделал шаг, намереваясь его обойти, но Бриль снова преградил мне дорогу.

– Ты зря спешишь, парень, может, передумаешь?

– Вы о чём?

Я остановился. Бриль поднял руку.

– Ты решил стать лётчиком?

– А что тут плохого?

Мне стало интересно.

– Это нелегко.

Бриль покачал головой.

– Я знаю.

– Это опасно.

– Ну и что!

– Ты можешь погибнуть!

– Кто это знает?

– Я!

– А вы – кто?

Я насторожился. Бриль задумался, поправил шляпу и засмеялся:

– Ты скоро это поймёшь, птенчик!

Я крепче прижал к себе Каверина, пошёл по тротуару и на перекрёстке оглянулся назад: Бриль остался стоять и провожал меня взглядом.

– До встречи, лётчик!

 

Полевой аэродром показался мне огромным: всюду стояли, рулили, взлетали и садились самолёты. Лётчики в кожаных регланах и фуражках с голубым околышком спорили, курили, инструктировали обучаемых. Среди учеников по списку я был четвёртым. У нас был первый ознакомительный полёт на планере, который поднимался в воздух с помощью самолёта. С бьющимся сердцем я надел шлем и встал перед своим инструктором.

– Ну что, готов?

Он хлопнул меня по плечу.

– Готов!

Я опустил глаза и громко вздохнул. Конечно, я очень волновался и не мог этого скрыть. Инструктор улыбнулся, поправил мне шлем, проверил застёжку.

– Никогда ничего не бойся, ты же лётчик!

Я кивнул ему в ответ и по команде залез в заднюю кабину планера. Техники зацепили трос, и вдруг я увидел высокую фигуру в плаще. Бриль! Он прохаживался недалеко у ангара и посматривал в мою сторону. Что-то недоброе было в его резких взглядах, и от этого у меня побежали мурашки по спине.

– Поехали!

Инструктор занял место в передней кабине и махнул рукой. Взревел двигатель буксировщика, планер тронулся с места, и поток воздуха сорвал шляпу с Бриля. Я опешил: у него не было лица. Только голый череп и пустые глазницы.

Я пришёл в себя от тишины. Мы парили над морем в чистом, плотном воздухе. Ниже нас на прогретых солнцем восходящих струях нежилась стая птиц. Я вздохнул полной грудью.

– Я теперь как они!

– Ба-бах!

Послышался удар, а за ним треск.

– Твою мать! Рули заклинило!

Инструктор задёргался, закопошился в передней кабине. Планер не хотел разворачиваться и уходил от береговой черты прямиком в море. Я глянул вниз. Под нами повсюду стояли рыбачьи лодки. Они приближались и увеличивались в размерах: планер продолжал снижаться. Я вспомнил про Бриля, и у меня в груди пробежал холодок. Совпадение или…

– Норма!

Инструктор повернулся и показал мне большой палец. Планер начал плавно разворачиваться, и мы полетели к аэродрому.

На земле инструктор мне ничего не сказал. Он сразу закурил и пошёл вместе с механиками осматривать хвост планера. Я вылез из кабины, снял шлем и сел на траву. Это был мой первый полёт и первый особый случай. Самолёты, ревя моторами, продолжали взлетать, а с вокзала до меня донёсся гудок паровоза. Я поднялся и нашёл свой рюкзак.

– Пора в путь!

 

В вагоне было полно народу. Люди сидели везде, где только можно, даже на собственных вещах. Пошли уже вторые сутки, как я покинул дом и отправился поступать в лётное училище. Вдоволь насмотревшись на бесконечные степные просторы, я обратил внимание на человека, дремлющего напротив меня. Он был в чёрном балахоне, какие носят священники, и с длинной седой бородой. Ближе к обеду старик открыл глаза, достал свёрток и выложил на столик небольшой круглый артос. Отломив четвертину, он протянул её мне.

– Не побрезгуй, юноша, путь далече!

Я взял хлеб.

– Откуда вы знаете?

Старик усмехнулся.

– С годами человек начинает видеть дальше своих собственных глаз.

– Как в бинокль?

– Можно сказать и так.

Я был голоден и принялся быстро жевать. Старик тоже отщипнул кусочек.

– В небе был?

Он прищурил глаза. Я чуть не поперхнулся.

– Про то как догадались?

– Больше в облака глядишь, чем наземь.

Старик улыбнулся.

– С инструктором на планере летал.

Я расправил плечи.

– И что в небе видел?

– Ничего…

Я перестал жевать.

– На земле странность одна появилась.

– Расскажи.

Старик придвинулся ближе. Я выдохнул.

– Человек один за мной ходит. Недобрый, страшный.

– Чем же он тебя настращал?

– Лица у него нет, дырки вместо глаз, а всё видит!

– Вот как!

Старик нахмурился и побелел.

– Давно?

– Как только летать начал.

Я заговорил тише.

– Скажите, кто он?

Старик выпрямился, посмотрел по сторонам.

– Не человек это вовсе!

– А кто?

Я взял его за руку.

– Как тебе это изъяснить, юноша? Придёт твоё время – поймёшь. Люди, что по земле ходят, в спокойствии живут, в благости, угрозы и опасности обходят стороной. Летуны – другое дело. Они в лицо костлявой каждый свой день смотрят, в каждом своём паренье, весь свой крылатый век.

– Как же так жить можно?

– А коли хочешь летать – привыкнуть придётся. Вот так, лётчик!

Старик закрыл глаза, а я снова прислонился к окну. Солнце заходило за горизонт, и за ним меня ждала уже совсем другая жизнь.

 

После предварительной подготовки мы зашли в казарму, и я услышал свою фамилию.

– К командиру роты!

Дежурный показал мне на канцелярию.

– Зачем зовёт, не знаешь?

– Хорошего точно не жди!

Я поправил ремень, постучался и открыл дверь. Комроты стоял ко мне спиной. Он резко повернулся и бросил картонную папку на стол.

– Знаешь, что это?

– Никак нет, товарищ майор!

– Здесь твоё отчисление, лётчик!

– Не понял…

Я сделал шаг к столу, сел. Лицо майора было каменным. Он открыл папку, разложил передо мной несколько исписанных листов.

– Что это?

Я поднял голову.

– Доносы.

Комроты аккуратно собрал листы и положил в папку.

– Ты слишком много разговариваешь, лётчик, но всему есть придел.

– У меня завтра зачётный полёт… – Я с трудом подбирал слова. – Он что, не состоится?

– Я не могу его отменить. – Майор положил папку в сейф. – Но после… сам понимаешь!

Он достал папиросу, щёлкнул зажигалкой, отвернулся и закурил.

 

Всю ночь я не спал: перед глазами мерещился Бриль. Вместо лица у него была картонная папка. Утром по команде я сел в кабину и запустил двигатель. После прогрева начал выруливать на полосу. Всю ночь шёл дождь, и грунт на старте превратился в грязь. Я присмотрел себе более или менее пригодное для разбега место, но туда вдруг подъехала машина комроты, и мне пришлось встать в самую жижу.

– Взлёт разрешаю! – донеслось из наушников, и я вывел взлётный режим.

Самолёт дёрнулся, зарылся в грязь и, ревя мотором, стоял на месте и не двигался. Из машины вышел комроты. В руках он держал картонную папку.

– Ну, давай же, родной, давай!

Я до боли сжал ручку управления. Самолёт медленно подался вперёд, по очереди вытаскивая из грязи, то одно, то другое колесо, затем поехал, побежал быстрее и быстрее.

– Пошёл, пошёл, ты же можешь!

В фонтане брызг я взлетел, убрал шасси и сделал круг.

– Знай наших!

В этот же день нам выдали офицерскую форму. Мы прикручивали звёздочки к погонам и собирали чемоданы в дорогу. Вечером я пробрался на стоянку, нашёл свой самолёт и залез к нему на крыло.

– Спасибо, друг! Всё плохое закончилось!

– А это ты зря!

В свете луны появилась знакомая фигура в длинном плаще. Бриль обошёл самолёт, пнул ногой по носовому колесу.

– Всё только начинается, лётчик!

 

Наш боевой полк в полном составе был задействован на окружных масштабных учениях. Мы должны были перехватывать воздушные цели, которые шли высоко над морем в нейтральных водах. Но полёты в полку приостановили, потому что два лётчика катапультировались по неизвестным причинам. Посланный в район катастрофы экипаж доложил о неизвестном самолёте, пытавшемся его атаковать, и был вынужден изменить маршрут и сесть на соседнем аэродроме. Меня вызвал командир полка.

– Полетишь с полным боекомплектом и выяснишь, что это за летучий голландец мешает всем нам жить. – Он грохнул кулаком по столу.

У меня внутри заиграла кровь.

– Я могу применить оружие?

– Только над нашей территорией.

Командир ткнул пальцем в карту.

– Вылет через два часа. Иди отдохни.

В гарнизоне вести распространяются чрезвычайно быстро. На пороге меня встретила испуганная жена.

– Не пущу!

Она вырвала у меня шлемофон.

– Что это с тобой? Первый раз, что ли?

Я забрал у неё шлемофон и зашёл в комнату.

– Ты должен отказаться!

– Почему?

– Это – Бриль! Он убьёт тебя.

Жена заплакала. Она взяла на руки малютку-сына и встала у дверей.

– Заклинаю тебя: или мы, или…

Она не договорила. Я взял сынишку и подбросил его к потолку.

– Ну-ка, скажи, кто твой папка?

– Лецик!

– Вот видишь, даже он всё понимает!

Я опустил сына на пол и обнял жену.

– Не переживай! Кстати, мне дополнительно ещё две ракеты подвесят, так что…

– Правда? – Жена вытерла слёзы. – Я буду тебя ждать!

 

Над морем стояла кучевая облачность. Я уже второй раз облетел весь район, и, не ничего не обнаружив, доложил, что буду возвращаться на базу. Вдруг слева по курсу я увидел незнакомый самолёт. Он был тёмно-серого цвета и без опознавательных знаков. Самолёт снижался мне наперерез. Я добавил оборотов двигателю и включил «оружие».

– Ты смотри, как обвешался, не растеряешь?

В наушниках послышался голос Бриля.

– Сейчас узнаешь!

Я выполнил боевой разворот и зашёл к нему в хвост.

– Какие мы резвые!

Бриль принялся маневрировать. Я посмотрел вниз: мы над береговой чертой, значит можно стрелять. Я отбросил скобу и пустил по нему сразу две ракеты.

– Какой ты злой!

Бриль засмеялся и исчез в облаке. Я стал смотреть в прицел, но его нигде не было. Вдруг я увидел его у себя на хвосте.

– Ну что, лётчик, ты понял, чего ты стоишь?

Бриль настигал.

– Что тебе надо от меня?

– Откажись от полётов, и я не трону!

– Зачем это тебе?

– Чтоб доказать, что ты – просто козявка, до небес возомнившая о себе.

Заломив огромную перегрузку, я загнал самолёт Бриля в прицел и дал по нему полный залп. Меня подбросило, я проскочил облако и оглянулся. Бриля не было нигде. Сработала сигнализация аварийного остатка топлива.

– Домой!

Как я и предполагал, мне никто не поверил. Меня отстранили от полётов, долго таскали по разным комиссиям и в конце концов просто убрали из полка. Я получил назначение на инструкторскую работу в лётном училище.

 

Взлёт – посадка, взлёт – посадка. И так каждый день. Казалось, им не будет конца. Курсанты делали одни и те же ошибки, одинаково плохо готовились к полётам, все как один тупили, оправдывались, пропускали тренажи. И только один из них был другим. Он живо интересовался всем, что имело отношение к полётам, довольно хорошо пилотировал и был лучшим из всех.

Однажды я полетел с ним на простой пилотаж. Мы быстро открутили виражи и горки и взяли курс на аэродром.

– Покажите переворот! – услышал я в наушниках.

– Не положено.

– Ну пожалуйста…

– Ладно, только один раз.

Я сделал полубочку и стал тянуть, создавая перегрузку. Самолёт камнем понёсся к земле. Я рванул ручку сильнее, чтобы выполнить вывод из пике, но она не двигалась и застряла в промежуточном положении.

– Твою мать, отпусти ручку, придурок!

Я заглянул в переднюю кабину и обомлел: вместо курсанта там сидел Бриль.

– Что будешь делать, лётчик?

Бриль блокировал управление самолётом, высота катастрофически уменьшалась, и мы падали камнем вниз. У меня похолодело внутри.

– Ты опять здесь, козёл!

– А как ты хотел? Проси пощады, лётчик!

Бриль захохотал.

Я посмотрел на высоту. Подходило критическое значение.

– Мне пора! – Бриль помахал мне рукой. – Царствие небесное, лётчик!

Ручка стала двигаться. Я стремительно выполнил полубочку и рванул ручку на себя. В глазах потемнело. Самолёт, задевая верхушки деревьев, вышел из пикирования и стал набирать высоту.

Курсанта вытащили из кабины техники. На следующий день он написал рапорт об отчислении из училища. Я тоже стал задумываться об этом. Бриль не отпустит меня, пока не убьёт. Он всегда рядом, подстерегает там, где его не ждёшь. Я понял, что начинаю бояться его. И это было ужасно. Решение пришло само. Я запланировал себе одиночный полёт в зону. Выполнив сложный пилотаж, я выровнял самолёт и встал в вираж посреди зоны.

– Эй, Бриль! Ну где ты, тварь? Иди ко мне, я тебя покатаю!

Вечером я налил себе полный стакан.

– Опять он?

Супруга с тревогой присела рядом.

– Работы много, я просто устал!

Инспекция расследовала мой полу-переворот и сделала заявление, что самолёт конструктивно из таких режимов вывести нельзя. Как это получилось у меня, знает только Бог. И в качестве поощрения меня оформили в длительную командировку в Африку, обучать местных лётчиков.

 

Объехав и осмотрев полосу, по краям заросшую пальмами, я понял, что до полётов ещё очень далеко. Сначала следовало расчистить и заровнять полосу, на стоянке вырубить деревья и вместе с этим приводить в порядок устаревшую матчасть. Сроки были поставлены очень жёсткие. Через три месяца должно состояться празднование Дня независимости, и над стадионом, где будут именитые гости, нужно организовать воздушный парад.

Когда всё распланируешь, то всё не так уж страшно. Работа пошла, наши темнокожие друзья-лётчики начали летать. У меня даже появилось немного свободного времени, и я решил сходить на океаническую рыбалку. Дождавшись отлива, я выбрал камень и, стоя по пояс в воде, забросил удочку. Ловилась всякая экзотическая рыба, почти вся несъедобная, но я умудрился всё-таки выловить несколько местных окуней. Видя, что начинается прилив, я стал собираться обратно. Вдруг я увидел, как прямо у моего камня покачивается на волнах широкополая шляпа.

– Бриль? Не может быть?

Я принялся оглядываться по сторонам и опешил: со стороны океана ко мне скользил треугольный плавник.

– Акула!

Надо было что-то делать. Вода быстро прибывала и была мне уже по грудь. Между тем акула достигла моего убежища и стала кружить, раз от раза уменьшая свои виражи.

– На, жри, гадина!

Я выбросил сумку с рыбой. Акула среагировала и схватила приманку. Я не стал ждать. Бросив удочки и снасти, что есть мочи, поплыл к берегу. Выйдя на песок, оглянулся. Акулы было не видно, с пришвартованного катамарана кто-то махал мне рукой.

Праздник был в самом разгаре. На стадионе были тысячи зрителей, а среди почётных гостей – президенты и правители многих африканских стран. Пролёт строем над головами мы выполнили хорошо, но вдруг мне поступила просьба в форме приказа – выполнить пилотаж прямо над гостями, словом, поразить, ошарашить, пустить пыль в глаза. Я прикинул: местные лётчики совсем сырые. Они не готовы, и я сам залез в кабину Мига.

Я начал с серии бочек на предельно малой высоте. Стадион взревел. Затем последовали форсированные виражи, свечки, мёртвая петля. Мой самолёт не на шутку разогревал не только воздух, но и вопящих от счастья зрителей. Президенты обступили нашего правителя.

– Откуда у тебя этот ас?

Американский атташе сплюнул в сторону.

– Опять эти русские…

 

Говорят, что везде хорошо, а дома всё-таки лучше. Поверьте, это действительно так. Я ещё раз в этом убедился, когда за окном вагона забелели наши русские берёзки. Но не всегда бывает так, как хочется. Не успел я приехать и смыть с себя африканскую пыль, как до меня донеслись неприятные вести: мой сын, курсант лётного училища, никак не может самостоятельно вылететь на учебном самолёте. Не мешкая, я запрыгнул в боевой самолёт и рванул в учебный полк. Сына я встретил удручённым.

– Что, не выходит?

– Глиссада и выравнивание.

– Кто инструктор?

– Да все кому не лень!

– Теперь понятно, завозили!

Я подозвал замкомэску.

– Нарисуй мне с ним четыре полёта, ладно?

И вот, первый заход на посадку. Я нажал на переговорное устройство.

– Смотри, сын, если идёшь правильно, то все ориентиры расходятся в разные стороны одинаково. Усёк?

– Понял!

– Пробуй! Вот так. Молодец. Правильно.

После посадки я подписал сыну вылетную.

– Ну что, давай теперь сам!

 

В гостинице после полётов меня стало морозить, и сильно поднялась температура. Своего доктора поблизости не было, и его вызвали откуда-то со стороны. Дверь в мой номер отворилась, и в комнату вошёл… Бриль.

– Никак занемог, лётчик?

Я привстал с подушки.

– Тебе ещё не надоело?

– Что ты! Наоборот! Такая воля, везение, знаешь, ты – жизнелюб, лётчик!

– Опять будешь козни строить?

– Тебе нет.

– А кому?

Я насторожился. Бриль растянулся в улыбке.

– У тебя есть сын.

– Не отдам, сволочь!

Я схватил табуретку и бросил в него. В комнату забежали лётчики из соседнего номера, но Бриля уже не было. Глядя на моё состояние, они вызвали транспортный самолёт. В нём мне стало намного лучше, а когда произвели посадку, то я уже был совсем здоров. Военврач не поверил своим глазам.

– Кто ж тебя так быстро вылечил, лётчик?

Вместо ответа я встал к самолёту и прижался к нему щекой.

 

Отпущенное нам время имеет одну неоспоримую особенность: оно всегда заканчивается. Мы все начинаем понимать это, когда его становится совсем мало. И я тоже не исключение. Я долго цеплялся за жизнь, стараясь выстоять, побороть неизлечимую болезнь, снова встать с ненавистной постели. Сколько мучений, сколько истязаний пришлось вынести, но всему есть предел. Я стал подумывать о самостоятельном уходе, просто больше не осталось сил.

В больничном сумраке послышались тихие шаги.

– Я слышу тебя, лётчик.

Бриль сел на край моей койки. Я едва поднял голову.

– Сильнее, чем меня намучили, у тебя уже не получится.

– Не говори так, лётчик! Я вовсе не ангел, но не до такой же степени…

– Тогда помоги!

Я заглянул в его глазницы. Бриль задумался и кивнул.

– Что я могу сделать для тебя?

– Отключи кислород.

Я показал головой на кран.

– Ты так решил?

Бриль медлил.

– Да!

– Ну, ты и вправду крут, лётчик!

– Хватит нежностей, Бриль, действуй!

Я приготовился, как тогда, перед своим первым парашютным прыжком: сконцентрировался, сжал пальцы и подался вперёд.

– Готов?

Бриль взялся за кран.

– Давай же, не тяни! Ну!

Я изо всех сил напрягся и стиснул зубы.

– Прощай же, прощай, лётчик!

Бриль повернул вентиль и перекрыл кислород. Уходя, он прикрыл мне глаза и накрыл одеялом.

 

 

 

Пятьдесят на пятьдесят

 

Маруся сжала полоску в руке, вышла из ванной, заглянула в комнату. Кирилл продолжал лежать на диване, уставившись в потолок. Она присела рядом.

– Нету!

Кирилл даже не пошевелился.

– Вчера всё скинул на коммуналку.

– Я не про то…

Маруся нервно теребила бумажку.

– А про что?

Кирилл нехотя поднялся, достал сигарету, бросил пустую пачку на стол.

– Тебя с неделю как заело: работа, работа…

– А как жить?

Маруся встала.

– Живём же!

Кирилл щёлкнул зажигалкой, затянулся, выпустил дым. Маруся закашлялась.

– Если бы не мои родители, то уже бы из квартиры съехали!

– Я польщён! Так им и передай.

Кирилл театрально приложил руку к груди.

– Надо что-то делать! Надо искать!

Маруся не отставала.

– Ты, как потерпевшая, сколько носилась?

Кирилл засмеялся.

– Нашла?

– Нашла. Классное место, зарплата, льготы.

– И что?

– Жду решения…

Маруся запнулась.

– Второй месяц? Не смеши мои сандалии.

Кирилл плюхнулся в кресло, взял пульт, включил телевизор. Маруся вздохнула, спрятала бумажку в карман, пошла из комнаты. Кирилл скривился, приглушил звук.

– Ладно, че хотела?

Маруся остановилась в дверях, помедлила, повернулась к Кириллу.

– Да так, ничего… я беременна.

 

Маруся почти бежала. Слова Кирилла подгоняли её, как хлыстом. Она ожидала услышать всё, что угодно, но такое? Слёзы текли у неё по щекам, прохожие останавливались, предлагали ей помощь, и только когда перед ней закраснела родительская пятиэтажка, она остановилась, выпрямила спину, и, наспех вытерев лицо, зашла в подъезд.

– Доченька, как же так?

Мать протянула Марусе стакан с валерьянкой.

– А как? Работы нет, денег – сама знаешь, на ваши живём…

– Оставляй! Поднимем, воспитаем, не хуже других!

Отец закашлялся, расстегнул воротник.

– Выйди-ка, воспитатель!

Мать присела, обняла Марусю.

– Опасно это, а если больше родить не сможешь?

– Это моя жизнь!

Маруся поставила стакан.

– Твоя…

Мать поднялась, сняла со стены икону, протёрла рукавом, повесила обратно.

– И не жила бы ты вовсе, кабы не случай…

– Не понимаю.

Маруся насторожилась.

– Я тобой в школе залетела, перед самыми выпускными. Отца сразу в армию забрали. Это мы потом поженились.

– Ты хотела…

– Да! Боялась, что он ребёнка не признает, и решилась на аборт. Но бог рассудил иначе: по пути в больницу встретила священника. Как он догадался, ума не приложу, но только после его слов я вернулась домой.

– Весёлая история.

Маруся встала, попыталась обнять мать, но та отошла в сторону.

– Грех это великий! Врачи говорят, что во время аборта плод кричит, только безмолвно, поэтому его не слышим.

– Ма, ты что, серьёзно?

Маруся сжалась, покосилась на икону.

– Кончились игрушки, дочка, теперь всё серьёзно.

 

– Не бери в голову, Машка!

Алёнка закурила, придвинула к себе пепельницу.

– Я два раза делала и ничего. Просто попадалово на бабки. Кстати, срок какой?

– Восемь недель.

Маруся глотнула кофе.

– Вообще фигня! Вакуум в медцентре сделаешь и ноу проблем!

Алёнка затушила сигарету.

– Я ещё не решила.

Маруся отставила пустую чашку.

– Ты что, дура?

Алёнка придвинулась к столу.

– Пелёнки, распашонки, коляски, раскраски… ты считать не разучилась? Блин, своей хаты нет, Кирилл без работы, предки до сих пор помогают!

Подошёл официант, положил на стол счёт. Маруся вздохнула, открыла сумочку.

– Не парься, я заплачу!

Алёнка бросила на стол пятисотку.

– Сколько нужно денег?

Маруся подтянула к себе счёт.

– За кофе?

– На аборт.

– Смотря где делать.

Алёнка прищурилась.

У меня вышло восемь, ну, плюс таблетки… то, сё, чирик, короче.

– Дашь?

Маруся подняла глаза на Алёнку. Та секунду помедлила, затем достала ручку, написала на салфетке. Сверху стопкой положила деньги.

– Там адрес медцентра. Бабло вернёшь, когда сможешь. Давай, подруга, действуй!

Алёнка давно ушла, а Маруся сидела, смотрела на деньги и боялась даже к ним прикоснуться.

 

Домой идти не хотелось. Маруся выгребла всю мелочь, купила мороженое и решила пройтись. Она медленно брела по улице, а в голове вовсю кипело от голосов.

– Дура!

– Грех!

– Фигня!

– Мама!

Маруся остановилась. Перед ней был Дом ребёнка. За железным ограждением на лужайке играли дети. Два маленьких мальчика и худенькая девочка протягивали сквозь решётку забора руки и пытались схватить Марусю за платье.

– Это моя мама!

– Нет, моя!

– Моя!

Маруся присела, поймала девочку за ладошку.

– Мамочка!

Из ниоткуда появился охранник.

– Проходите, девушка, это запрещено!

Маруся выпрямилась, резко развернулась и быстро пошла обратно.

 

– Правильно, доча! Здесь кроватку поставим, а тебе кресло разберём. Всем места хватит.

Отец с минуту, не останавливаясь, ходил по комнате, затем на радостях сквознул к холодильнику.

– С Кириллом что?

Мать усадила Марусю на диван.

– Ничего… без денег выгонят из квартиры.

– Это понятно, сама не пожалеешь?

– Нет, мама!

Маруся отвернулась, вытерла глаза.

– Дзынь-дзынь-дзынь!

В сумочке затрепыхался телефон.

Маруся вытянула, посмотрела номер, пожала плечами.

– Да, я. Приняли? Без испытательного срока? Уже в понедельник?

Маруся схватила мать за руку. Та покачала головой.

– Подумай, доченька!

– Что ты! Такая удача раз в жизни бывает. Как раз и… всё сделать успею.

Мать опустила голову.

– Деньги на больницу есть?

– Есть, подруга дала.

Мать поднялась, пошла в прихожую, встала у двери.

– Помни, что я тебе говорила, дочка, и Бог тебе судья!

 

Кресла, кушетки, даже шторы в медцентре были красными. У Маруси был номерок на одиннадцать, но она пришла раньше и ожидала в холле. Других пациентов в отделении не было. Один раз медсестра вышла из процедурной, напомнила про бахилы и полотенце и со страшным скрипом закрыла дверь.

– Блин, прямо как в Сайлент Хилл!

Марусе надоело копаться в телефоне, и она принялась рассматривать анатомические плакаты на стенах. Скоро и это ей наскучило. Она откинулась в кресле, зевнула, закрыла глаза.

– Ты что, заболела?

Маруся вздрогнула, посмотрела по сторонам. Вокруг никого не было.

– Так! Приду домой, высплюсь.

– И я.

– Ты кто?

У Маруси по телу пробежали мурашки.

– Денис.

– Какой?

– Твой. Я пить хочу. Разве можно есть столько рыбы?

Маруся обалдела. Она сидела, боясь даже пошевелиться. Голос исходил откуда-то у неё изнутри. Прошло минут пять, прежде чем она пришла в себя.

– Почему Денис?

– Бабушка так назвала. Она хорошая. Она яблоки покупает.

– Бабушка… яблоки…

Маруся схватилась за голову.

– Мама, а когда мы домой?

– Скоро, сынок… господи, что я говорю!

Маруся влетела в туалет, умыла лицо и прислушалась: стало тихо. Из процедурной выглянула медсестра, погрозила пальцем, закрыла дверь.

– Ма, а мы здесь зачем?

Маруся выдохнула, вжалась в кресло.

– Как тебе сказать, сынок, я… мне… нам нельзя сейчас это позволить.

– Что это?

– Ну как что? Ребёнка. Пойми, это очень хлопотно… дорого… и… очень некстати.

– Так ты здесь из-за меня?

Голос стал тише.

– Да.

– Я тебе не нужен?

– Я не могу… я не знаю…

Маруся заплакала.

– Скажи правду!

– Прости меня!

Слёзы струйками потекли у неё по щекам. Маруся их даже не вытирала и тихо сидела, положив руки на живот.

 

– Я пойду ровно в год. В три начну играть с дедушкой в шахматы. Это будут наши незабываемые вечера. Сначала бабушкин яблочный пирог, смородиновый чай и много-много разных конфет, потом все будут долго говорить о политике, а ты потихоньку возьмёшь меня на руки и будешь расчёсывать мои кудри и говорить, что я самый лучший на свете мальчик.

– У тебя… кудри, да?

– У меня закадычный друг Серёжка. Мамочка, я не разбивал в школе окно. Это сделал он, поверь!

– Верю, сынок.

– У меня никогда не будет отца. Я буду ревновать к тебе всех мужчин и каждый день ожидать тебя после работы, даже под дождём! А когда мне стукнет четырнадцать, я поцелую Светку со двора и буду писать ей стихи. Хочешь, я тебе их дома почитаю?

– Конечно, сын!

Маруся вскочила, рванулась к выходу.

– Тррр!

Медсестра приоткрыла дверь.

– Девушка, у вас всё в порядке?

– Да…

– Готовьтесь, через пять минут.

Дверь снова заскрипела, а Маруся вернулась и упала в кресло.

В конце коридора послышались шаги: из регистратуры ей принесли согласие, договор и чек. Маруся машинально глянула на сумму, бросила бумажки в пакет.

– Сколько стоит жизнь, мама? Мы никогда не будем богаты, часто придётся занимать, залезем в кредит, но всегда всё будет у нас пополам, а лучший кусок будет мне, и когда я провалю экзамены в институт, ты продашь всё семейное золото, чтобы я учился. Я не достигну вершин, не стану гением, но я останусь с тобой до конца и провожу тебя, как подобает настоящему сыну.

– Тррр!

Дверь открылась настежь.

– Заходите!

Маруся поднялась с кресла, но осталась стоять.

– Девушка!

Медсестра выругалась.

– Да-да, иду!

Маруся подошла, замерла у двери. Оставался всего один последний шаг.

– Не говори, только ничего не говори!

– Не убивай меня, мама!