Евтушенко о столичной и провинциальной интеллигенции

№ 2026 / 39, 02.10.2026, автор: Инна ПУТИЛИНА (г. Липецк)

Речь пойдёт о поэме «Дальняя родственница», занимающей значительное место в обширном, разнообразном и неравнозначном наследии поэта. Евгений Евтушенко поднял в ней проблемы, значение которых не исчерпывается каким-то определённым отрезком времени, даже определённой эпохой, проблемы, к осознанию которых мы приходим спустя годы и десятилетия.

Опубликованная в 1984 году поэма насыщена деталями, отображающими время – 80-е годы прошлого века. И вот о том, как автор показал это время (первая половина восьмидесятых годов прошлого века), о деталях, хотелось бы с ним поспорить.

 

Итак, женщина из провинции (позже мы узнаем, что из Орла) приезжает в Москву за покупками. Вечером она приходит к своей дальней родственнице-москвичке, чтобы переночевать, а уж утром отправиться домой. Та, разумеется, не очень рада, да ещё и стесняется тётки-провинциалки перед своими богемными гостями, но что поделать.

 

                Едва очки просунув,

в дверях застряло нечто – всё из сумок

в руках,

                и на горбу,

                             и на груди

под родственное:

                    «Что ж стоишь – входи…»

У гостьи –

                 у очкастенькой старушки —

с плеча свисали на бечёвке сушки,

наверно, не вошедшие никак

ни в сумки,

                  ни в брезентовый рюкзак.

 

Не знаю, как насчёт брезентового рюкзака, может кто и гулял в те годы с таким по Москве, просто я не видела, но вот насчёт сушек на плече – явный перебор. Автор, желая быть убедительным, приводит деталь, как ему, наверное, кажется, выразительную, а на самом деле почти карикатурную. Она не убеждает, потому что не подсмотрена в реальной жизни, а надумана. Не ходил никто по Москве со связками баранок на шее или на плече, ну хотя бы потому, что и в Орле, и в Курске, и в Липецке, и в Тамбове были в магазинах и сушки, и баранки, и разнообразные булочки, пирожные и торты, хотя за тортами выстраивались очереди перед праздниками. Плохо, конечно, было с продуктами, но не настолько. В Москву мы ездили за колбасой, за хорошими конфетами и апельсинами, дефицитом были шпроты и майонез. Но насчёт сушек — извините, не было такого.

Автор явно симпатизирует своей героине, и тем неожиданнее выглядит снова почти карикатурная деталь: треснувшие очки.

 

Глядела с любопытством,

                        а не вчуже,

и вовсе не струшечье –

                          девчушье

синело из-под треснувших очков

с лукавым простодушьем васильков.

 

В восьмидесятые годы билет на поезд от Орла до Москвы стоил гораздо дороже, чем новые очки (поверьте мне, очкарику с полувековым стажем), и не стала бы учительница, пусть и немолодая, ходить в треснувших очках, да никто тогда в треснувших очках не ходил. Были и стёкла, были и оправы – немодные, некрасивые, это да, но дешёвые и всем доступные.

Обе упомянутые выше детали ну никак не соотносятся с образом главой героини – «дальней родственницы» – женщины образованной, тактичной, сдержанной, наделённой чувством собственного достоинства.

Однако эти мелкие нестыковки не могут, конечно, испортить общего впечатления, потому что сюжет, развиваясь, заставляет задуматься об очень серьёзных вещах.

 

 

В центре поэмы – судьбы российской интеллигенции и жизнь столичной богемы, тех, кого мы привычно называем элитой. Показывая эту элиту, к которой и сам принадлежит, автор не скрывает своих чувств:

 

Я как-то был на званом выпивоне,

а поточней сказать –

                                    на выбивоне

болезнетворных мыслей из голов

под нежное внушенье:

                                 «Будь здоров!»

В гостях был некий лондонский продюсер,

по мнению общественному –

                                              дуся,

который шпилек в душу не вонзал,

а родственно и чавкал,

                                       и «врезал».

 

Разговор заходит о Феллини и Бертолуччи, и тут столичный переводчик вдруг неожиданно забывает, как перевести на английский слово «отчаянье». «Despair» – шёпотом подсказывает старушка-провинциалка. Потрясённой богемной компании она поясняет, что преподаёт английский в Орле. Переводчик начинает представлять её английскому гостю как жительницу знаменитого города, из которого пошли орловские рысаки, однако его самоуверенность не может скрыть элементарного недостатка знаний:

 

«Вас, очевидно, память подвела…» –

Вздохнула гостья сдержанно и здраво:

«Названье это –

                      от конюшен графа

Орлова…

                 Не от города Орла…»

 

Кульминацией поэмы звучит диалог хозяйки-москвички и незваной гостьи-провинциалки:

 

«Вы что-то к нам так редко,

                      тёть Марусь…» –

хозяйка исправляться стала лихо,

а гостья усмехнулась:

                         «Я трусиха…

Приду,

        а на звонок нажать боюсь».

 

Суете, публичности, пьяному угару людей, вхожих в круг литераторов, музыкантов, деятелей кино, поэт противопоставляет нелёгкую жизнь интеллигента из глубинки, в которой главное место занимает труд. Но именно этот каждодневный, незаметный труд и наполняет её смыслом, в самые глухие и застойные времена позволяет сохранять чувство собственного достоинства, не опускать руки и не отчаиваться. Поэтому провинциальной учительнице «Марь Кирилне» есть что сказать представителям московской элиты, она не чувствует себя ниже их, не теряется.

 

«Вот вы из сердца,

                            так сказать,

                                              Руси… –

мосфильмовец взрычал

                               вам для примера

какая польза с ихнего «диспера»?»

Хозяйка прервала:

                              «Ты закуси».

Но, соблюдая сдержанную честь,

сказала гостья,

                брови сдвинув строже:

«Ну что же, я отчаивалась тоже.

А вот учу. Надеюсь, польза есть».

 

Поэт считает, что формирование личности мало зависит от внешних условий и обстоятельств, что у человека, где бы он ни жил, всегда есть возможность развития, нравственного и интеллектуального. И, напротив, жизнь в столице, дружба с известными людьми не могут восполнить недостатка культуры, таланта, а то и просто пробелов в образовании. Провинция – понятие не географическое, а, скорее, духовное.

 

Провинций нет.

                         Рассыпан бог по лицам.

Есть личности,

                         подобные столицам.

Провинция –

                       всё то, что жрёт и лжёт.

 

Слово «отчаянье», прозвучавшее в начале поэмы, становится её лейтмотивом. Именно это чувство переполняет душу лирического героя, у которого, казалось бы, жизнь вполне сложилась: он свой в компании мосфильмовского деятеля и английского продюсера, где ведутся разговоры о судьбах мирового кинематографа, о творчестве великих режиссёров.

Однако принадлежность к элите, к сливкам общества сама по себе не делает человека счастливым. Об этом мы читали и у Пушкина в «Евгении Онегине», и у Лермонтова в «Герое нашего времени», и в «Войне и мире» Толстого. Только недалёкий, духовно неразвитый человек может постоянно гордиться тем, что он «не как все», и, заполняя всё своё время соблюдением условностей и правил «высшего круга», считать, что живёт достойно и даже красиво. Мыслящего, порядочного такая жизнь не может удовлетворить надолго, и тогда приходит отчаянье.

Лирический герой, чью душу пробудило внезапное появление старушки «той непростенькой», понимает вдруг, что отчаяние – не самое страшное в жизни, что, пройдя через отчаяние, можно многое понять, очиститься и постараться что-то изменить в себе и в своей жизни:

 

Есть вещи поотчаянней отчаянья:

Душа,

           что не способна на оттаянье,

и, значит, не душа,

                              а мрачный склад

всех лженадежд,

                        в которых только яд.

Все милые улыбочки надеты

На лженадежды, прячущие суть.

Отчаянье –

                застенчивость надежды,

когда она боится обмануть

надеющихся,

                       что когда-нибудь…