Как летописцы мы не подведём
Рубрика в газете: Поэтический альбом, № 2026 / 26, 03.07.2026, автор: Анастасия ХАРИТОНОВА
Харитонова Анастасия Романовна (1966–2003, Москва) – поэтесса, переводчик, драматург, иллюстратор собственных книг. Член Союза писателей Москвы. Окончила Литературный институт им. А.М. Горького. Автор 12 поэтических сборников, золотой лауреат международного фестиваля «Poeta-92» в Италии. Переводила с семи языков, включая книгу стихов папы римского Иоанна Павла II, подаренную понтифику президентом Борисом Ельциным во время его визита в Ватикан в 1998 году. Её творчество, отмеченное глубоким трагизмом и ясностью формы, высоко ценили Евгений Винокуров, Владимир Лакшин, Кирилл Ковальджи, Игорь Волгин, Константин Ваншенкин. Так в одной из рецензий Ковальджи сказал о ней: «Духовный мир Харитоновой тревожен, мучителен, предельно напряжен. Но мы не чувствуем тупика, её поэзия очищает душу, производит над нею то действие, которое древние греки называли катарсисом».
Трагически уйдя из жизни в 37 лет, она оставила богатейшее творческое наследие, которое переиздаётся и сегодня. В июне 2026 года, в честь 60-летия со дня рождения поэтессы, в московском Издательстве Евгения Степанова вышел большой поэтический сборник Анастасии Харитоновой «Простёрла песня надо мною грозой сквозящее крыло…». Подборка представляет стихи из новой книги.
* * *
Когда прекрасной юности заветы
Я выполнила все до одного,
Когда в приюте нищего поэта
Уж не осталось больше никого,
Я выбрала пустынную дорогу,
Ведущую в природу, в храм ветвей.
И сердце отогрелось понемногу,
И стих мой стал мощнее и звучней.
А время мчится… ох, как время мчится…
Мы зря его теряем каждый день.
Темнеет небо. Дождь в окно стучится.
И на рояле – мокрая сирень.
ПОЭТ
Д.М.
Помедли, стих! Я говорить хочу
На языке любивших и любимых.
И вот со словарем потерь учу
Язык скорбей, скорбей неисцелимых.
Должно быть, грела нежная рука,
Должно быть, эти губы целовали.
…На языке зеленого дубка,
на языке немыслимой печали…
Шли по домам. Прощались. Письма жгли.
Петух кричал Овидиевым утром.
И разом все растаяли вдали,
В каком-то ветре, вихре, свете смутном.
Мы без любовной шири – прах и тля,
Но есть еще для нас леса и долы.
Я знаю, как склоняется земля,
Когда на ней спрягаются глаголы.
Года не те, и голос уж не тот,
И с каждым днём сильней подводит зренье,
И всё-таки растёт, растёт, растёт
И торжествует песнь благодаренья.
И если я отважусь умереть,
Певцу другому отдавая лиру,
Моих трудов, исполненных на треть,
На многие столетья хватит миру.
* * *
Немного у меня желаний,
Но я не для себя живу
И так люблю на зорьке ранней
Льняную детскую Москву.
Она меня кормила солью
Из мягких, осторожных рук,
Как бы готовила в неволю
Куда-то за полярный круг.
Свобода требует усилий,
К трудам торжественно зовёт.
И у меня есть свой Вергилий
По миру страха и забот.
И, обнимая всё живое,
Моя суровая душа
Идёт пока что без конвоя
До рокового рубежа.
* * *
Истерзанная, нищая страна
Под пытками не ведает покоя.
Россия, ты была обречена,
Но всё-таки не на такое.
Россия, помнишь роковые дни,
Моя безумная Россия,
Когда тебя вгоняли в гроб одни
И молча ненавидели другие?
И до сих пор исхода мукам нет.
Проходят годы, месяцы, недели…
Так что же врут на языке газет
Про некий свет в конце тоннеля!
* * *
Гляжу в окно холодной спальни,
Молитву краткую шепча.
Мой друг любимый, друг мой дальний,
Погасла ли твоя свеча?
Иль просто за морем уютней
Душе натруженной твоей?
Ну а у нас всё снег да плутни
Полурабов-полувождей.
А впрочем, хватит грустных бредней.
Благословен того удел,
Кто принял образ свой последний
И ни о чём не пожалел.
* * *
Когда поля сияли рожью,
Синела ива над рекой,
Вошло неслышно в церковь божью
Дитя с покрытой головой.
А церковь пела и молилась,
И в ней дышал нездешний страх.
В органе больше звёзд светилось,
Чем в омрачённых небесах.
Скажи, зачем играет пламя
Угрюмой нашею землей?
Зачем стоит между мирами
Дитя с покрытой головой?
И кто нас в темноте провидел,
Как некий драгоценный сплав?
И кто нас горько так обидел,
На жизнь бессмертье разменяв?
ЭДИП В КОЛОНЕ
М.И.
Она вела его, и покрывало
Окутывало старческое тело.
Дождь лился вверх. Бесполыми казались
Две эти искривлённые фигурки.
Когда она спала или молилась,
К ней тайно возвращалось чувство девства.
А после девичьего было в ней не боле,
Чем в ласточке, они брели вдвоём,
Слепец и дочь. Косматые крестьяне
Бросали камни в них. Ну а в тавернах
От них старались сесть как можно дальше.
Пот, грязь, туман. Всё вместе – злая старость.
– Эй ты, куда с безумным стариком?!
Здесь ходят люди! Понимаешь, лю-ди!
Она кивнула. Засверкали очи,
Потом взмахнула лёгкими руками
И старца властно увлекла в полёт.
Вот так-то: прежде были – и не стали.
* * *
Любви и жизни тесно вместе.
Им не сдружиться никогда.
Большая, тяжкая звезда
Внимает соловьиной лести.
Все – в серебристом забытьи,
В слезах сколь сладких,
столь напрасных.
На грани двух миров прекрасных
Я глажу волосы твои.
ЭЛЕГИЯ
Жизнь прожита, как сказано, зазря,
Мне целый год привычно это видеть
И, в мир с холодной нежностью смотря,
Искать, кого ещё возненавидеть.
Но трезвый лёд последнего гроша
Лишает позу всякого значенья,
И возникает новая душа,
Как возникали в юности сомненья.
И с новою душой вступаю я
Туда, где совесть по ночам знобило,
Где трудно гибли те мои друзья,
Которых я особенно любила.
Вот голый стол, железная кровать,
На стенах – фантастические пятна.
Зачем я здесь? Как это всё понять?
Но кто-то рад, что я пришла обратно,
И говорит: я за тобой следил.
Был тёмный день, и ты спала одетой.
Ты улыбалась, я тебя будил,
Считая смех во сне дурной приметой.
Я счастлив, что вернулась ты сюда
Не в рифмы, а в тревоги погружённой.
Ты спать не будешь больше никогда,
Летя сквозь ветер с грудью обнажённой.
Твою судьбу далёко увели,
Она не обернётся, как ни кликай.
Ей светит ночь на краешке земли,
Увы, не нами названной великой.
* * *
Вот настала пора золотая:
Новый друг, новый дом, новый сад.
А душа повторяет, рыдая:
– Хорошо бы вернуться назад.
Только зависть чужая и злоба
Выстилали мне в юности путь.
А душа говорит: «Хорошо бы,
Хорошо бы все это вернуть».
Видно, правду писали поэты,
И, пусть поздно, но я поняла:
Лишь когда на земле нет просвета,
Ты, душа, поднимаешь крыла.
* * *
Не красота стиха, не самобытность,
Не спевка с обезумевшей толпой,
Есть лучший лавр для музы – беззащитность
Перед судьбой, народом и собой.
Она идёт, и тяжкая порфира
Спускается с покатых, робких плеч.
Истерзана душа. Разбита лира.
Но нежность вечна и бессмертна речь.
* * *
В сизых туманах заря залегла.
Сон досмотреть бы последний.
В церкви ударили колокола
К ранней обедне.
В храм городской, а как будто в горах,
Тихо вхожу я.
Деву святую в прозрачных камнях
Тихо целую.
Холодно, холодно смертным губам.
Надо молиться,
Слышишь, как ветер идёт по горам
В центре столицы?
* * *
Уснуло всё. Лишь я не сплю.
В саду звенит и веет вьюга.
Я эту музыку люблю,
Как юного, хмельного друга,
Когда и сердце не вполне
Спокойно в тёмной глубине.
Люблю тревожный час восхода,
Люблю рождественский бокал
И думу трудную народа,
Который счастья не сыскал
И в черноте сидит веками,
Взирая на господне пламя.
Но больше всех люблю тебя,
Чьё имя с белой славой слито,
И бог мне в этом не судья,
Скорей – отец, скорей – защита.
За мной не числит он вины.
Поэты в горе влюблены.
И ты, прекраснейшее горе,
Ты, синеглазая беда,
Поёшь, с небесной птицей споря,
И не проспоришь никогда.
Но, к сожаленью, совершенство
В любви не дарит нам блаженство,
А дарит ревность, злые сны…
Сие, конечно, не случайно.
Поэты, если влюблены,
То даже в Рождество печальны
И пасмурны. Но, между тем,
Звезда вплывает в Вифлеем.
* * *
Осень ранняя холодом дышит,
Еле слышно шуршит листопад.
Кто там грифелем в воздухе пишет?
Это ласточки к югу летят.
Как прекрасны они и бесстрашны!
В небе чётко очерчен их стан.
А под ними – всё рощи да пашни,
А над ними – всё сон да туман.
Я стою возле сжатого поля,
В неприютные дали смотрю
И, стараясь не чувствовать боли,
Так сама себе вслух говорю:
Если ты потеряешь подругу
Или друга, прости и забудь.
Ведь отважные ласточки к югу
Пролагают высокий свой путь.
* * *
Меня судьба, как льдинку, продышала,
И я прозрачна стала и светла.
Закуталась в седое покрывало
И к розам облетающим пошла.
Озноб стеклянный, тишь оранжереи
И слёзы заготовленной земли.
Здесь, в пышных одеяниях старея,
Последние цветы ещё цвели.
И музыка врывалась своевольно
В открытую, взволнованную грудь.
– Что, сердце, больно?
– Больно, очень больно.
– Пока помедли, потерпи чуть-чуть.
* * *
Унынье мирное, родное
От сердца разом отлегло.
Простёрла песня надо мною
Грозой сквозящее крыло.
Всё, как заря на водах, зыбко,
И звук, дрожащий на лету,
Кому – слеза, кому – улыбка,
Мне – путь обратно. В немоту.
ПИСЬМО В РИМ
Отторгнутые от родного края,
Мы пьём вино и мало говорим.
Но что мы вспомним? Вспомним, умирая?
За снежной пеленой – далёкий Рим.
Мы слишком зажились на этом свете,
Запутались, кто виноват, кто прав.
Пусть судьями нам будут наши дети,
От скорбных матерей о нас узнав.
Приходит невозможная усталость
Под звуки бьющейся в причал волны.
Отчизна ослабела? Эка жалость!
А что же, мы, по-вашему, сильны?
«Есть славный Рим, – вы громко повторяли. –
Великий Рим! Всё остальное – сор».
И в немоту бездонную швыряли
Пророчивших вам смуту и позор.
Нас вырвали из жизни, из событий.
И отняли – любовь, свободу, дом.
Ну а теперь творите, что хотите –
Как летописцы мы не подведём.
* * *
Сугробы чёрные украшены венками,
А небеса покрыты облаками,
И ожидается явление луны.
Не веря ни в спасение, ни в чудо,
Мы б, как безумные, рвались отсюда,
Но не прорваться. Мы окружены.
И вот что ныне требует ответа:
Кто осудил нас, кто обрёк на это,
Чьи сны мы видим раннею весной?
Наш край на части разделён и продан.
Но у души есть много тайных родин
За хмурою стигийскою волной.
* * *
Лёгкий свет меня сегодня встретил.
В солнечной листве таилась дрожь.
– День, скажи, ты почему так светел?
– Потому, что завтра ты умрёшь.
В царстве божьем счастью нет предела.
Рай цветёт прохладой голубой.
Ну а я хочу, чтоб ты жалела
О земле, покинутой тобой.
* * *
Я шла по вымершей стране
Одною из господних странниц
И созерцала в вышине
Звезды и ветра дикий танец.
И люди вслед за мною шли,
Такие же, как я, босые…
О, сказка на краю земли,
О, скорбь души моей, Россия!
Впечатлили стихи Анастасии. В стихах бесконечная боль. Похоже, что жила “на разрыв аорты”. Удивительно, что в России таланты уходят из жизни рано. Светлая память!