На последнем моём повороте…

№ 2026 / 26, 03.07.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

В отличие от гражданских товарищей, большинство из которых начинало свой путь в большую литературу с «молодогвардейской» книжечки в серии «Молодые голоса», мои армейские братья издавали такие же листовые книжонки в «воениздатовской» серии «Старт». Моя – «Дыхание строя» – была в ней по счёту третьей или четвёртой (теперь уже точно не помню), но хорошо запомнил, что открывал серию Виктор Верстаков, в ту пору курсант военной академии.

 

 

Вот она передо мной его алая книжица «Сердца и звёзды» 1978 года. И первое в ней стихотворение – «Знамя»:

 

Ещё не видно за фуражками,

где знамя, кто его несёт,

но непрерывное, протяжное

«ура» подхватывает взвод.

 

Вот показалось древко с лентами

над головами впереди.

И что-то тёплое и светлое

растёт и ширится в груди.

 

Знамённый взвод – ребята рослые –

на заглядение хорош!

Но только это вспомнишь после ты,

когда в себя уже придёшь.

 

А первый миг – как миг признания,

неповторимый миг в судьбе.

И ты – единое со знаменем:

ты – в нём,

оно – навек в тебе.

 

Это чувство единения со Знаменем, которому присягал на верность, Виктор Глебович стойко нёс через все жизненные испытания, за что я его особо ценил и уважал.

А в книжице, как водится, на титульном листе – дарственная – «сотоварищу по Дубултам и стихам». Армейскому творческому братству мы внутренне присягали в ту же пору без всякого официально утверждённого текста, а только в меру своего душевного и духовного понимания.

Дело в том, что заочно нас всех перезнакомили газетные и журнальные публикации, а вот очно знакомились мы, как правило, на Всеармейских совещаниях писателей армии и флота. Начальные четыре из них проходили в Дубултах – уютном местечке на Рижском взморье, в Доме творчества им. Яна Райниса. Мне довелось участвовать в третьем и четвёртом.

Тогда я ещё не догадывался, какое значение в моей жизни будет играть поездка осенью 1978 года в Дубулты. Но именно она одарила меня знакомством и сблизила на многие десятилетия с замечательными поэтами –капитан-лейтенантом Евгением Гулидовым, старшим лейтенантом Виктором Верстаковым, майором Юрием Беличенко, который прибыл в командировку от «Красной звезды», чтобы рассказать о происходящем читателям главной армейской газеты.

Поэтический семинар вёл Владимир Дмитриевич Цыбин. А из тех, кто приехал поработать с нами, я знал лишь Бориса Андреевича Леонова, моего Литинститутского профессора, и поэта Евгения Ерхова, в ту пору подполковника, сотрудника журнала внутренних войск «На боевом посту», которому я многим был обязан в своей судьбе.

О Ерхове, Беличенко и Гулидове я расскажу как-нибудь в другой раз. Сделать это мне будет нетрудно, поскольку был редактором-составителем их итоговых книг, выходивших в пушкинском издательстве «Культура». А вот, как отзывался о Гулидове Верстаков, напомню сейчас:

 

«Есть люди, которые пишут стихи. Их много и они достойны уважения: дело это нелёгкое и неприбыльное. Среди пишущих стихи людей есть Поэты, их мало – единицы на поколение, да и то не на каждое. Мне повезло: я был знаком и даже одно время дружен с Поэтом – Евгением Гулидовым. Иногда его называли военным поэтом и, судя по биографии, это вроде бы правильно… Мы познакомились с ним на всеармейском совещании молодых военных литераторов в Дубултах – приморском местечке в Латвии, возле Риги. На семинарских занятиях обсуждение стихов Гулидова проходило в криках и спорах: и нам, и руководителям тогда казалось, что он пишет излишне затейливо, не «по-военному». Впрочем, вне семинаров мы хором талдычили именно невоенные его стихи, типа:

 

На виду, в беседке из стекла –

Силуэт курортного романа.

Для загара нынче солнца мало,

Для любви – достаточно тепла.

 

При этом мы сами не понимали, почему не можем отвязаться именно от гулидовских строчек, даже если они не имеют к военной службе (а значит, и к нашей тогдашней судьбе) ни малейшего отношения. С годами поняли почему. Потому что Евгений Гулидов – Поэт. А то, что пишет Поэт, всегда имеет самое прямое отношение к жизни и смерти, к вечности. Как и военная служба».

 

Ну а сам Виктор Верстаков, замечу, выделялся своей живостью, смелостью откровенных и независимых суждений. Он был на год моложе меня, но к 25 уже и Академию закончил, и стал собкором «Правды» – главного печатного органа «руководящей и направляющей силы советского общества». А это – серьёзно.

Впрочем, что же я всё сам рассказываю, когда можно послушать и его самого.

 

«Родился я в декабре 1951 года в посёлке Ветрино Витебской области, где, впрочем, почти не жил, а был перевезён родителями к новому месту отцовской службы. Детство прошло по гарнизонам страны и в Германии, где я и начал писать стихи, подражая популярному тогда Сергею Есенину. Но более взрослое и, пожалуй, главное время пришлось на Шую, городок в Ивановской области, куда отца перевели служить в 1962 году. (Отец Виктора – фронтовик, танкист, завершил службу в звании полковника. – Е.А.) Первая любовь, первые драки, первые друзья – всё это в Шуе. А учился я там в средней школе № 2 – бывшей городской гимназии, из которой в своё время выгнали поэта Константина Бальмонта и которую потом окончили несколько известных в русской литературе писателей, среди них Владимир Урусов (популярный поэт молодой волны в 80-х годах, мой родной брат, печатавшийся под псевдонимом).

В 1968 году, после школы, поступил в Московский авиационный институт, там заскучал и в 1970-м стал курсантом Военно-инженерной академии им. Ф.Э. Дзержинского. В том же году начал печатать стихи: в шуйской газете «Знамя коммунизма» и в газете Московского военного округа «Красный воин».

После академии и недолгой службы в войсках неожиданно получил приглашение в газету «Правда», где и провёл двенадцать журналистских лет сначала в военном отделе, а затем в отделе информации. Главным событием той поры – да и всей жизни – был поход нашей 40-й армии в Афганистан, именуемый не совсем грамотно – «афганской войной». Мне довелось бывать в Афганистане и в первые дни похода, и в срединные, и в последние, причём именно как военному журналисту. Там навеки потерял немало друзей и героев моих репортажей и очерков. Был награждён в те годы орденом «Знак Почёта» и медалью «За боевые заслуги».

В 1989 году стал руководителем Военно-художественной студии писателей при Министерстве обороны СССР, которая спустя пять лет была расформирована, после чего я уволился из армии.

Полковник в отставке, член Союза писателей России.

В литературе и жизни следую традициям русской классики и русской армии».

 

Остаётся добавить, что Виктор Глебович являлся автором полутора десятка поэтических книг, нескольких книг прозы, известным армейским бардом, секретарём правления писательского Союза, лауреатом ряда престижных литературных премий. В том числе Международной им. К.М. Симонова, который благословлял когда-то начинающего военного поэта.

Вот так с его помощью и прослеживается, на первый взгляд, завидная человеческая да и творческая судьба. Однако, если строже приглядеться, то далеко не всё в ней светло и радужно.

Да, с «Правдой» повезло: приметили толкового бойко пишущего молодого офицера. Да, служба складывалась довольно гладко – в конце концов вышел в полковники. Да, возглавил студию писателей Министерства обороны, но… С расстрельщиками Белого дома служить не желал, и когда Павел Грачёв решил прикрыть студию, Виктор оставил службу. Ушёл в запас молодым, как говорится – в расцвете сил.

Я редко встречался с ним последние годы, не часто мы и созванивались. Знал, что большую часть времени теперь он проводит в тверской деревушке, в небольшой избе, перешедшей в наследство от матери. Что после смерти жены замкнулся и зимует там, а в Москве появляется по крайней необходимости – с новыми стихами или неразлучной гитарой.

 

 

У меня есть несколько его примечательных фотографий. На одной из них он с Юрием Александровичем Виноградовым – бывшим главным редактором журнала «Советский воин», председателем Международной ассоциации писателей баталистов и маринистов, вручавшем когда-то и мне симоновскую премию.

 

 

На другой Витя в «Красной звезде» в гостях у Юры Беличенко. На третей – сидит на ступеньках своей избы в тельнике со скрещёнными, будто связанными нынешней жизнью руками.

 

Лампу в избе погасил,

в устье печное гляжу.

Всё, что у Бога просил,

там, средь углей, нахожу.

 

Перегорели вполне

грешные ночи любви,

страсти мои на войне,

бешенство счастья в крови,

 

даже родительский дом,

даже родная семья,

даже слова, что с трудом

в песенки складывал я.

 

Поздние угли, зола,

редкие вспышки огня.

Скоро и это дотла

перегорит у меня.

 

Бога о чём попрошу

я из остывшей избы?

– Дай ещё миг подышу

воздухом русской судьбы.

 

Вот этим воздухом и помогали ему дышать стихи. И те, что писались раньше, и те, что выходили из-под пера последнее время. Вспомним их, чтоб теперь уже после ухода автора никогда не забывать.

 

 

Начнём с афганских, многие из которых стали песнями и принесли Виктору широкую известность.

 

Горит заря над городом Кабулом,

горит звезда прощальная моя.

Как я хотел, чтоб Родина вздохнула,

когда на снег упал в атаке я.

 

И я лежу, смотрю, как остывает

над минаретом синяя звезда.

Кого-то помнят или забывают,

а нас и знать не будут никогда.

 

Без документов, без имён, без наций

лежим вокруг сожжённого дворца.

Горит звезда, пора навек прощаться,

разлука тоже будет без конца.

 

Горит звезда декабрьская, чужая,

а под звездой дымится кровью снег.

И я слезой последней провожаю

всё, с чем впервые расстаюсь навек.

 

 

В КОРОЛЕВСКИХ

КОНЮШНЯХ

 

В королевских конюшнях

метра нет для коня.

Медсестра раскладушку

принесла для меня.

 

Очень трудно голубке

в коридоре, где сплошь

встык обрубком к обрубку

полегла молодежь.

 

Отыскала местечко

в самом дальнем углу,

где десантник навечно

задремал на полу.

 

Унесли бедолагу,

положили меня.

Я отсюда ни шагу,

я спокойней коня.

 

Ведь от ног до макушки

весь я гипсовым стал,

Мне не надо подушки,

разве что пьедестал…

 

Медсестра, медсестричка,

что ж ты слёзоньки льёшь?

Как же ты без привычки

здесь, в конюшнях, живёшь?

 

В королевских конюшнях,

в госпитальном чаду,

в наркотичном, спиртушном,

матерщинном бреду.

 

Если чудо случится,

если снова срастусь, –

дай свой адрес, сестрица,

может быть, пригожусь.

 

Ну а коль не воскресну,

всё равно хоть часок

проживу, на чудесный

поглядев адресок.

 

В королевских конюшнях

метра нет для коня.

Медсестра мою душу

унесла от меня.

 

 

НА ПЕРЕВАЛЕ

 

Война становится привычкой,

опять по кружкам спирт разлит,

опять хохочет медсестричка

и режет сало замполит.

 

А над палаточным брезентом

свистят то ветры, то свинец.

Жизнь, словно кадры киноленты,

дала картинку наконец.

 

О чём задумался начштаба,

какие въявь увидел сны?

Откуда спирт, откуда баба?

Спроси об этом у войны.

 

А хорошо сестра хохочет

от медицинского вина!

Она любви давно не хочет,

ей в душу глянула война.

 

Эй, замполит, плесни по малу,

теперь за Родину пора…

Нам не спуститься с перевала,

который взяли мы вчера.

 

 

ОДИНОКИЕ НОТЫ

 

Офицерский романс –

                          жёлтый лист на погоне,

хрипловатый напев неизвестной войны,

и чужие глаза, и родные ладони,

батальонная явь, гарнизонные сны.

 

С восемнадцати лет под военные марши

мы служили, и жили, и верили в них.

Офицерский романс –

                          он для тех, кто постарше,

он для тех, кто случайно остался в живых.

 

Полковой барабан громыхает всё глуше,

всё обыденней пули над нами жужжат.

Слух привык ко всему.

                          Не привыкли бы души,

те, что Богу и Родине принадлежат.

 

Офицерский романс – одинокие ноты

перетянутых струн в ослабевшей стране.

Замолчать бы навек.

                          Но невидимый кто-то

подпевает вполголоса там, на войне…

 

 

* * *

 

                                       В.К.

 

От боя до боя недолго,

не коротко, лишь бы не вспять.

А что нам терять кроме долга?

Нам нечего больше терять.

 

И пусть на пространствах державы

весь фронт наш – незримая пядь.

А что нам терять кроме славы?

Нам нечего больше терять.

 

Пилотки и волосы серы,

но выбилась белая прядь.

А что нам терять кроме веры?

Нам нечего больше терять.

 

Звезда из некрашеной жести

восходит над нами опять.

А что нам терять кроме чести?

Нам нечего больше терять.

 

В короткую песню не верьте,

нам вечная песня под стать.

Ведь что нам терять, кроме смерти?

Нам нечего больше терять.

 

 

ДЕВЯТАЯ РОТА

 

Ещё на границе и дальше границы

стоят в ожидании наши полки,

а там, на подходе к афганской столице,

девятая рота примкнула штыки.

 

Девятая рота сдала партбилеты,

из памяти вычеркнула имена.

Ведь если затянется бой до рассвета,

то не было роты, приснилась она…

 

Войну мы порой называли «работа»,

а всё же она оставалась войной.

Идёт по Кабулу девятая рота,

и нет никого у неё за спиной.

 

Пускай коротка её бронеколонна,

последней ходившая в мирном строю,

девятая рота сбивает заслоны

в безвестном декабрьском первом бою.

 

Прости же, девятая рота, отставших:

такая уж служба, такой был приказ.

Но завтра зачислят

                          на должности павших

в девятую роту кого-то из нас.

 

Войну мы подчас называли «работа»,

а всё же она остаётся войной.

Идёт по столице девятая рота,

и нет никого у неё за спиной…

 

По столице девятая рота не прошла. 1993 год надиктовал свои стихи и песни.

 

Свои своих из-под брони косили.

Не хочется ни верить, ни служить.

И всё же без Москвы жила Россия,

без армии России не прожить.

 

Виновные ответят поимённо

за пулемётно-пушечный расстрел.

Но наши офицерские погоны

Господь ещё снимать нам не велел.

 

И пусть неувядаемым позором

придворные овеялись полки, –

есть в армии законы, по которым

грехи смывают сами штрафники.

 

Отныне не кричат «Москва за нами!»,

но, стиснув зубы, верят под огнём,

что русское простреленное знамя

мы всё-таки поднимем над Кремлём.

 

А потом пришло новое испытание – Чечнёй.

 

 

ЛЮБИМОЙ

 

Зачем же ты, глупая, плачешь во сне

и видишь нерусские лица?

Пока я воюю в далёкой Чечне,

с тобой ничего не случится.

 

Беда не придёт в наш родной городок,

я это тебе обещаю.

За слёзы твои, за измятый платок

я здесь никого не прощаю.

 

А после войны я друзей созову

и свадьбу с тобою сыграю

и целую жизнь на земле проживу.

За это я здесь умираю.

 

 

Было бы несправедливо, рассказывая об этом замечательном поэте, ограничиться одними стихами о делах ратных. У него немало и другой лирики, стихотворений о подвигах другого рода, без которых тоже трудно представить молодцеватого военного человека. И я не могу вас не познакомить хотя бы с одним из них, тем более что всё происходило в двух шагах от моего родного городка Реутова – чуть дальше по железной дороге горьковского направления.

 

 

САЛТЫКОВКА

 

Деревянный домик в Подмосковье,

ветхая ограда, скудный сад.

Вот где повстречался я с любовью

сорок с лишним лет тому назад.

 

Девочка, студенточка, тихоня.

Старенький разложенный диван.

И прощала даже баба Тоня –

здешняя хозяйка – наш роман.

 

Вдалеке гудели электрички,

песенки играл магнитофон,

я курил, бросая на пол спички, –

я неосторожно был влюблён.

 

Первая жестокая свобода,

над прекрасным телом злая власть.

Видно, повелела нам природа

во грехе прекраснейшем пропасть.

 

И пропали – поженились вскоре,

получили комнату в Москве.

 

…Банки там сушились на заборе.

Яблоки лежали на траве…

 

Ну и, как говорится, напоследок:

 

Не доехав до края Земли,

на последнем сошёл повороте, –

и обрёл в придорожной пыли

равновесие духа и плоти.

 

Еле видима жизнь позади –

и года её, и километры,

где вокруг, и в душе, и в груди

бушевали опасные ветры.

 

Ну а что впереди? Пустота,

разлучение духа и плоти…

Нет, мне нравятся эти места

на последнем моём повороте.