Нам опять уходить в наше Русское море…
№ 2026 / 21, 29.05.2026, автор: Николай ЧЕРКАШИН
Поминальные слова о друзьях-товарищах
Почти в один год не стало двух моих друзей, двух замечательных поэтов – Виктора Верстакова и Владимира Тыцких. Они вряд ли были знакомы: Тыцких – это Владивосток и Восток Дальний, Верстаков – это Москва и Шуя, это Афганистан (на самом деле Верстаков и Тыцких не просто были хорошо знакомы друг с другом, они долгое время приятельствовали, а осенью 1995 года даже вместе ездили по пограничным заставам Приморского края. – Ред.). Как известно, у России два надёжных союзника – армия и флот. У российской литературы были тоже два надежных союзника: Виктор Верстаков – армия, и Владимир Тыцких – флот. Так оно и было, так оно и есть, если выстроить тома их произведений.
«Душа в заветной лире…»
Не стало Вити Верстакова. Был, был, пел и писал, играл на гитаре, давал концерты, встречался с друзьями… А потом в один дождливый майский день его не стало. Сердце подкачало? Не застучало? Что тут гадать…
Лучшая эпитафия ему – строки Пушкина: «Нет, весь я не умру. Душа в заветной лире мой прах переживёт и тленья убежит…»
Убежит его душа тленья. Убежит! Поскольку лира у него была заветная. Это единственное, что примиряет с его уходом.
Мы познакомились с ним в немыслимо далёком году – в ноябре 1978 года. Тогда нас, группу молодых военных писателей, впервые собрали на общий сбор, на творческий семинар в дом творчества, что находился на рижском взморье в замечательном курортном городке Дубулты (Юрмала). Мэтры отечественной баталистики-маринистики читали и публично обсуждали наши произведения. Мы слушали – соглашались, не соглашались, краснели, пыхтели, переживали минуты тихой славы и острой критики… За одним столом мы оказались рядом с поэтом-лейтенантом Виктором Верстаковым. Оба слушали своих наставников-поучителей весьма рассеяно. Я только что вернулся в Москву после службы на Северном флоте, и потому в голове у меня были одни корабли, море, походы, погружения, подводное плавание… Верстакову понравился этот набор интересов, и я пригласил его на испытания надувной лодки «Айгуль», к которой я приспособил мачту с парусом. Тяжеленный мешок с этой лодкой и рулон со свёрнутым парусом я привёз с собой из Москвы. Благо весь этот груз вместился в купе, а в Риге нас встретил служебный автобус.
Итак, в свободный час, накачав «Айгуль» и поставив мачту, мы вышли на ней в Рижский залив на вёслах, а потом подняли парус и помчались с попутным ветром к берегу. Курортники встречали нас шутками и дурашливыми вопросами: «Ну, как там, в Швеции?»
Потом были испытания на реке Лиелупе, где я чуть не опрокинул в воду свою беременную жену Марину. Но слава Богу, всё обошлось лёгким испугом. В критическую минуту Верстаков подставил своё плечо. И это было здорово, потому что ноябрьская вода была немилосердно холодна.
Помимо «Айгули» с парусом я захватил с собой и изолирующий противогаз ИП-46, который позволял погружаться под воду на глубину до 10 метров. Я хотел его испытать, и Виктор взялся помогать мне в этом небезопасном деле. Я надел гидрокостюм, натянул на голову шлем со стеклянными «глазницами», и, не забыв подстраховать себя тросом, перелез через борт в ста метрах от берега. Виктор сидел на веслах и страховал меня, придерживая трос.
На глубине мой гидрокомбинезон стал заполняться ледяной морской водой. Я тут же всплыл под борт надувной лодки, и, держась за леер, отвинтил дыхательную трубку от аппарата, соединившись с атмосферой. Она несколько раз падала в воду. Я висел, держась за леер борта, не чувствуя под ногами дна.
Ухватившись за борт «Айгули», Виктор держал дыхательный шланг над водой и грёб другой рукой к берегу. Но тут же забывал о ней, махал руками, призывая спасателей. Те читали книжки. В глазах мутилось. Голубой борт «Айгули», голубая смерть…
– Держи трубку! – Хрипел я ему из шлема. Он хватал, тут же забывал о ней. Растерялся не на шутку. Спасло то, что мне удалось всё же коснуться дна ногами, подтолкнуть лодку к берегу. Раз – толчок, два, три… Я уже стоял на мелководье, шагал, не держась за борт. В Дубулты вернулся другой «Я», который всё время видел течение жизни без меня прежнего – каким я был до этого погружения.
Потом мы испытывали вместе парусный катамаран «Альбатрос», лодочные моторы… Но уже в Строгинском затоне, неподалёку от служебной – «правдинской» – дачи Верстакова. В ней же и ночевали, слушали новые стихи… Но о журналистике, о поэзии впрямую не разглагольствовали. Нас объединяла реальная жизнь, реальные походы, реальные испытания… Наши биографии во многом совпадали. Мы оба родились в Белоруссии, в её военных гарнизонах (Виктор появился на свет под Витебском). Наши отцы были фронтовиками, прошедшими Великую Отечественную от первого выстрела до победных залпов. Мой командовал стрелковой ротой, отец Верстакова – Глеб Верстаков – прошёл войну в танке, горел, остался жив. Он – герой Великой Отечественной. Витя очень им гордился, как, впрочем, гордился и я своим.
Какое-то время мы работали вместе в военном отделе «Правды». Наши столы стояли друг против друга. Но Верстаков за редакционным столом долго не засиживался. Лёгкий на подъём, он с радостью срывался в любую командировку.
25 декабря 1979 года в 15:00 по московскому времени начался ввод советских войск в Афганистан. Однако в действительности советские войска начали постепенно перебрасываться в эту страну с июля 1979 года. В Афганистан, в «ограниченный контингент советских войск» никого из журналистов тогда не пускали. Закрытая тема. Но редактор военного отдела «Правды» контр-адмирал Тимур Гайдар сумел убедить высокое военное начальство, что в Афганистан надо послать военного журналиста. В министерстве обороны разрешили, и лейтенант Виктор Верстаков вылетел в Кабул. Помню, каким он вернулся из той первой командировки в район боевых действий. Он был взбудоражен, взъерошен, его переполняли впечатления. Он летал в горы на вертолёте, он встречался с командирами, только что вышедшими из боя, ему и самому удалось дать несколько очередей из пулемёта по душманам. Он рассказывал сбивчиво, взволнованно, зажигательно… Слушая его, тоже хотелось лететь в Афган, окунуться там в гущу по настоящему военной жизни. И я пошёл к Гайдару с просьбой повторить командировку. Но это было невозможно. Разрешение было однократным. Только один раз и баста! Тогда я предложил оформить мне командировку в дивизион катеров морских пограничников на Аму-Дарье – в Термез. Термез – это наш Узбекистан. В Термез можно. К пограничникам можно. А в Афган – ни-ни! Но левый берег Аму-Дарьи – он наш, а правый – уже Афганистан. У нас Термез, а через полтораста метров – афганский город… И я полетел, влекомый порывом Верстакова! Как бы там ни было, а я пробьюсь в Афганистан. И пробился. Но это отдельная история.
Виктор полагал, что ему выпала другая война и её надо воспевать в стихах и песнях. Это его война. Она ему выпала по судьбе. И он изо всех сил души и сердца воспевал людей этой войны, солдат и командиров, водителей грузовиков, солдат штурмовых рот, вертолётчиков, пограничников… Он делал это талантливо. Писал поэмы и песни… Но его война, его Афган, не был Великой войной, как не был он и Отечественной войной. На поверку, в итоге времён ввод советских войск в Афганистан был признан политической авантюрой. Отцовская война – отечественная – была честнее…
Согласен был с такой оценкой Верстаков или нет, но он продолжал быть бойцом Афгана, писал о своих боевых товарищах и пел о них. Однако песни становились всё тише и тише. Героев Афгана развенчала новая пропаганда, их задвинули в тень, на дальний план… И Верстаков, наверное, ощутил себя глубоко обманутым, глубоко оскорблённым, и стал заливать свою обиду, свою горечь (не только, разумеется, свою – общую для всех, кто входил в «Ограниченный Контингент») горькой водкой. Она его и погубила. И в этом плане он тоже жертва Афгана, убит безвременьем не в горах Гиндукуша, а в родной и далёкой Шуе. Погиб не в Афгане, а за Афган, за честь и славу своих героев.
Пели свои стихи под гитару многие барды. Но Верстаков никому не подражал, и в этом смысле сравнивать его не с кем. У него была своя интонация, своя исполнительская манера – именно своя, верстаковская. А такое своеобразие дорого стоит. Он пел в основном про Афганистан, про бойцов штурмовых отрядов, о вертолётчиках, о военных водителях, о медсёстрах – словом обо всём, что видел, что испытал, пережил. Войска вывели из «ограниченного контингента» в 1989 году, давно стихли бои в горах и на перевалах, а Верстаков из Афганистана не вышел, он пел свою пожизненную песнь.
Пел, разумеется, не только про Афган, пел обо всём, что вторгалось в его военную душу. Но мне особенно дороги его песни о Севастополе. В 1994 году над удалось побывать в месте во граде русской морской славы. В той поездке Верстаков написал песню о русском исходе в ноябре 1920 года.
Нам опять уходить в наше Русское море
из неправой страны, что Отчизной была.
Нам опять поднимать в одиноком просторе
на грот-стеньгах несдавшиеся вымпела.
Его слушали, нет, ему внимали! Ведь Севастополь тогда был под властью иного государства. И надо было обладать известной смелостью, чтобы пропеть про «скалы русского Крыма»:
Нам опять вспоминать скалы русского Крыма,
Севастопольский рейд и Малахов курган.
Нам опять объяснять то, что необъяснимо,
и сквозь слёзы глядеть в Мировой океан.
Почему сквозь слёзы? Да потому что наш флот крушили, делили, ломали жесточайшим образом, чтобы угодить заокеанским «друзьям» и европейским «союзникам». Фальшь этих формулировок Виктор понимал, как никто другой…
Вот когда мы поймём наших прадедов горе.
Спорить с волею Божьей и мы не смогли.
Раз в три четверти века по Русскому морю
Из России уходят её корабли.
Провидческие слова! Наши боевые корабли, увы, снова оставили Севастополь, и ушли в безопасные порты. Виктор дожил и до этого исторического рубежа. И всё, что творилось в последние годы в Севастополе, задевало его до крайности…
Последняя наша встреча – в Малоярославце. Мы приехали с ним туда по приглашению поэта-казака Валерия Латынина, который возглавлял международный лагерный слёт патриотов (по линии фонда Андрея Первозванного). Верстакова слушали и понимали без перевода десятки посланцев из Болгарии, Польши, Сербии, Чехии… Понимали и рукоплескали. Кто же знал, что мы все прощались тогда с ним?..
Потом сколько ни перезванивались, сколько ни договаривались нагрянуть к нему, Виктору, в гости, в его благословенную Шую, так и не получилось. Как всегда – времени не хватило… Теперь сами собой рождаются строки:
Хороним Витю Верстакова…
Чернее нет на свете вести.
Ушёл он от афганской пули,
Но всё равно стал «грузом двести»…
Бард-лейтенант, пиит-полковник
Писал и пел он в лад с собою.
Но «Офицерский вальс» сегодня
Исполнит кто?
Над головой его от инея седою…
Русская военная классика: офицер, поэт, гитара, погоны, певец без страха и упрёка… Это заметили и критики:
«Тема офицерского романса в творчестве Виктора Верстакова раскрыта наиболее ярко. Она раскрывается через призму военной службы, патриотизма, ностальгии по прошлому и трагизма человеческих судеб. Поэт сочетает в своих произведениях лиричность, мужественность и мелодичность, что делает его стихи близкими к жанру романса. Ключевыми мотивами становится верность долгу, память о погибших, одиночество и связь поколений».
Надолго ль струны замолчали?
Твоё лицо бело, как мел.
Вставай, вставай, однополчанин!
Бери гитару! Пой, как пел!
Добавить комментарий