Наша красная линия – жирная точка

(стихотворения)

№ 2022 / 44, 17.11.2022, автор: Светлана ЛЕОНТЬЕВА (г. Нижний Новгород)

***

А мне с правого берега видно всю Русь,

а мне с левого берега не наглядеться.

Необычной я женщиной, может, зовусь,

но поддерживаю всем усталым я сердцем

переход в измеренье иное, где нет

страшных взрывов, стрельбы, умираний, ранений.

Если с правого берега тянется свет

к нам погашенных окон, фонарные тени.

Моё дикое поле – червонный наш край,

край ты Екатерининский – скифов да греков.

Необычная – я, да, сама не своя,

но поддерживаю отступ наших за реку.

И цветаевской строчкой «край не уберёг»

сами мы отдаём для сражения правый,

длился месяц, как день; наших братьев поток,

переправа моя, переправа.

Чемоданы, авоськи, мешки да кули,

в клетках птицы, в корзинах коты да собаки.

Под рубахой – кресты. Так мы шли и сошли,

как Кутузов, готовясь к атаке.

Я в военных делах дилетант и профан.

Наша красная линия – жирная точка,

наша красная линия – меридиан,

что за городом Львовом полночным.

Не оставим могилы мы наши жулью,

наши церкви до каждого сбитого камня.

Необычна Россия вся. Странная-странная

до победы она! Не играет в ничью.

 

* * *

День отца был вчера, мой отец, а сегодня ты снился,

как всегда в синем (это – Россия) и в светлом, как небо,

и в тебе было много огромной и солнечной выси,

мой любимый мультфильм, он про всё, он про нас и про лето.

 

Помню, как написал ты один из стихов, из двустиший,

он наивный такой. Я такие зову графоманством,

я такие зову граф-обманством; отбросив всё лишнее,

ибо я повзрослела на старость. Давай без жеманства –

 

подкаблучник, влюблённый в мою самолучшую маму:

у неё были кудри и белые нежные груди,

помню, как выходила она – выплывала из спальни

да под песню, тогда было модно про рыжего Руду.

 

Не могу без тебя я, отец!

                                      Не могу я, что ж вдаль так

расплескался? Зачем заболел этим раком?

…Вот лежу я – двухмесячной – там, на подушке крахмальной,

словно яблочный торт, кулачки свои сжала, однако.

 

У тебя было время – на праздник меня брать с собою,

в тёплой шапке я шла да в шарфе и гордилась, гордилась!

Что мой папа – директор завода, что там за забором

справедливость.

И Божия милость!

Лишь милость!

 

Что сейчас? Ах, давай не про это. Зачем тебе это?

Твой завод был расхищен. Растащен. Там сделаны склады.

Или, может быть, клады? А в кладах добро и монеты.

Ибо – граф, ибо – князь, и царевич. (Смотри, как я – складно!)

 

У меня был хороший отец. Супер, мега, имел три медали.

А четвёртым был орден.

Но сёстры на хлеб променяли –

это было давно в девяностые злые годы.

 

Мой отец – навсегда!

                                 Мой отец – на века!

                                                             Он – на вечность!

Ну, подумаешь, годы четырнадцато-нулевые…

Мне прижаться щекой бы к твоей, где надежда и млечность,

вот хотя бы на миг!

                                   Даже умершие мне живые.

 

Мне живые твои туеса, да в плетеньях корзины,

а в них ягоды, ягоды с мая и до сентября, и

что-то очень весёлое, очень хорошее сильно.

Лишь от горечи руки мои в кулаки ужимались.

 

 

***

Мы нашли его в старом садовом сарае,

объявление было на местном авито.

Ему месяц всего. Он щенок непомытый,

и он тихо скулил, обмирая.

 

Накормила.

Отмыла.

(Характер дурацкий –

у меня. Мне всех жалко. До старости, видно,

проживу я такой, не таящей обиды…)

Словом, снова щенок у меня, буду цацкать.

 

Я три ночи совсем не спала. Щен – в коростах:

голова, лапы, горло, коросты кровятся.

(Говорила же я, что характер – дурацкий!)

В вет-больницу пошли котопёсно!

 

Порошки.

Мазь. Таблетки.

Щенок мой кусался,

то ухватит за палец – зубастый, клыкастый!

Но он умный. Сидеть научился он быстро

на дрожащих, смешных своих лапках костистых.

И он тычется мордой. Беззвучно ложится.

И погладить даёт! Я смеюсь. А он лижет

мою шею да руку, да крестик, монисто.

Я – со вкусом лодыжек!

 

С детства, помню, то птиц я бескрылых спасала,

то котят. Жил один у нас двадцать два года.

То старуху приблудную с Кстова.

Всё мало.

Музыканта психушного, белку-урода.

 

У людей по-другому. Живут тихо, мирно,

в доме чисто, нарядно, алмазно, сапфирно.

Мне же всё что-то надо, то в ссору, то в свору.

И куда мне идти? В церковь, в омут, с откоса?

Где своих мне искать? Своего? Где взять сору

для стихов, чтоб росли ярко, броско?

 

Если камень, где выкопать Пигмалиона?

Если Троя, где Шлимана взять мне в Микенах?

Моя участь:

       сараи окраины сонной,

у алкашной слободки, где сгнившие стены.

 

А посмотришь: нормальная женщина вроде!

Сорок платьев. И шуба. А всё – у сараев…

У каких-то курятников вьётся. Находит

то, что брошено, да на задворках, что с края.

 

А вчера в церкви я так молилась, молилась…

И Василий-отец что читал надо мною

друг за другом молитвы, как будто Шекспира

о любви неизменной, что звать неземною.

 

 

* * *

И пусть не обижается обиженный,

и не кричит – о, жало где? – ужаленный,

и не умрёт убитый в поле, выжженный,

мой цветик аленький!

 

Пусть не знакомый, посторонний, но о нём я

молить намного горячей, чем пенье,

намного горше буду ночью, днём ли,

как будто мы знакомы до рожденья.

 

А люди – шёлк струящийся. И только.

А люди – море чёрное и пашни.

И ты, меня убивший гневно, больно

целуй меня любовно в плач кричащий!

 

 

* * *

– Здравствуй, малыш, эти письма…

                                                    Ответить мне что малышу?

Письма на фронт, детский почерк и солнца рисунок.

Вот бы ответить…

                                      Рукою оторванной письма пишу:

бой был кровав, беспощаден в начале июня.

 

Здравствуй, малыш. Я упал. Ноги сами идут.

Тело летит, у него стали белые крылья.

Взят Лисичанск и Авдеевка, и Тарамчук.

Киев повержен.

                                Пишу тебе.

                                                       Голубь посыльный

в стае летит, как и я белый и неземной.

Скоро я встречусь с моим, что в Берлине погиб, старым дедом.

Мы же не зря говорили: «Спасибо тебе за победу,

небо – за синее,

                                облако – белое,

                                                              за дом родной!».

 

Взяты Анадоль, Бердянск, Благовещенк, Бугас,

Гнутово, Вольное, Житновка, Нижнее и Мелитополь.

Жалко котёнка, его я прижал к телу, спас,

жалко ребёнка.

                              Я спас, как мой дед Севастополь.

 

Маленький мой, золотой мой, одна только дверь,

что открывается внутрь журавлиного неба.

То, что я умер – не верь, никому ты не верь,

хочешь, спою колыбельную в стиле я рэпа?

 

Визбора, хочешь, спою, Цоя Виктора и

песнь Башлычёва, что нет таких войн, где погибну,

нет таких ран, что меня раздерут до крови,

и нет врагов, победить чтоб меня, исполинных.

И нет деревьев таких, из каких делать гроб,

и нету птиц, чтобы плакали над пепелищем!

Родину я поцелую. Она меня – в лоб

яблоней, грушею и алычою, и вишней!

 

Перечисляю, я, как беспилотник, живой,

сделай мне чай – золотой да с лимоном, корицей

и напои из колодца духмяной водой.

Помни: на маме твоей обещал я жениться.

 

Да, обещал… обещал… но, прости, не успел.

Видимо, был слишком самоуверенно глупым.

Я, поцелован войною,

                                         вошёл в Мариуполь…

дальше по полю иду, что белее, чем мел…

 

 

 

Справка

Светлана ЛЕОНТЬЕВА – член Союза писателей России, дипломант национальной премии «Золотое перо Руси», «Созвездие духовности», «Бриллиантовый Дюк», фестиваля «Интеллигентный сезон», лауреат премий «Уральские горы», «Лучшие строфы столетия», «Литературный глобус», главный редактор альманаха «Третья столица», автор 33 книг прозы и поэзии.

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.