О, как я мало на свете прожил…

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 39, 02.10.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

Странная штука – известность. К одному она приходит при жизни, и он ею пользуется, да порой ещё как. О другом современники говорят, словно спохватившись, – посмертно, зачастую в преувеличенно-восторженных тонах, не столько отдавая дань таланту, сколько принося извинение за свою былую близорукость. Но бывает и так, что писателя уважают при жизни, да и после ухода в мир иной не забывают. И вот тому свидетельство:

«…Борис Попов спустя и двенадцать (уже двенадцать?!) лет после своего ухода остаётся одной из самых впечатляющих величин в череде магнитогорских стихотворцев. Если попросту не первой»

Так писал председатель Магнитогорского регионального отделения Союза российских писателей Николай Якшин в апреле 2008 года. Впрочем, и сейчас мнение магнитогорцев кардинально не изменилось.

Так кто же таков этот Борис Емельянович Попов (1946 – 1996), в чём состоит незабываемость написанного им?

 

 

Он родился в Магнитогорске. После школы стал работать монтёром на городском узле связи, затем в кузнечно-прессовом цехе Магнитогорского калибровочного завода. В 1967-м перешёл на Магнитогорский метизно-металлургический завод электриком.

В ту же пору стал активно посещать городское литобъединение, и вскоре его стихи появились в газете «Магнитогорский рабочий».

В том же 67-м по рекомендации Бориса Ручьёва Попов поступил на заочное отделение Литературного института имени А.М. Горького. Да и работать стал поближе к печатному станку: корреспондентом газеты «Звезда», сотрудником выездной редакции «Комсомольской правды», наконец корреспондентом «Магнитогорского рабочего», в котором не только до своей трагической кончины вёл литературную страницу, но и руководил литературным объединением.

 

 

Пошли публикации в журналах «Юность», «Молодая гвардия», «Смена», «Октябрь», «Урал». В 1992 году в Южно-Уральском книжном издательстве (г. Челябинск) вышла его дебютная книга стихов – «Светает в шесть…». На следующий год в родном Магнитогорске вторая – «Под знаком весов». И ещё через год в том же Магнитогорском полиграфпредприятии третья – «На уровне разлуки».

 

 

Казалось бы, пусть и с некоторой задержкой, но судьба стала поворачиваться лицом к этому поэту. Но в 49 лет он погибает.

Обстоятельства гибели до конца неизвестны до сих пор. Утром 21 января 1996 его тело было обнаружено на территории кранового завода: он был избит и замёрз насмерть. Жене удалось разыскать его по описанию в морге, когда неопознанное тело было уже захоронено…

Магнитогорск простился со своим лучшим поэтом 3 февраля 1996-го.

В 2008 году в магнитогорском издательстве «Аквилон» под редакцией Николая Якшина приличным – тысячным – тиражом вышла посмертная книга Бориса Попова «Вторая половина четверга». А недавно решением Магнитогорского совета депутатов имя Бориса Емельяновича Попова присвоено строящемуся проезду в жилом районе «Грин-Парк», расположенном в юго-западной части города.

 

 

* * *

Не лебеди в небе, не белые птицы,

не в поле берёзки –

грустят и грустят о тебе половицы,

притихшие доски.

 

Ты так не умела ходить осторожно!

Ступая тревожно –

следы оставляла везде, где возможно

и где невозможно!

 

То чайник сбегал, то роняла тарелки –

остались осколки.

На гвоздике в кухне увядшие грелки,

заколки на полке.

 

Зелёные, алые, жёлтые ленты

в пыли сокровенной.

…Остались свидетели и документы

той жизни мгновенной.

 

Когда снегопад разрушает границы,

вступая в округу,

я сплю – и скрипят, и скрипят половицы!

 

…Сон, жалко, не в руку.

 

 

* * *

 

Похолодало и потемнело.

Земля промёрзла.

Душа простыла.

…Но ведь, послушай, какое дело –

всё это с нами и раньше было!

И так же листья, кружась, летели

сквозь дождь, сквозь кисти рябин багровых.

И так же шумно ветра свистели

и замыкали электропровод!

Похолодало и потемнело…

На летних дачах забиты двери.

Река от злобы позеленела

и бьёт о берег, и бьёт о берег.

О, как я мало на свете пожил!

Теперь жалею, теперь жалею,

что не заметил, не подытожил,

кто мне дороже, что мне милее!

И вот пусты уж в саду скамейки.

И тянет дымом, и тянет дымом.

И пепел вьётся печальной змейкой

по тропам серым и нелюдимым!

…Пусть не назначена нам жизнь вторая,

пускай жестоко нас время судит:

ты бейся, сердце, в себя вбирая –

и всё, что было, и всё, что будет…

 

 

Его стихотворение «Братская баллада», посланное на конкурс, посвящённый 65-летию Великой Победы, было отмечено Московской городской организацией СП России:

 

 

Ты расписался на стенах рейхстага.

…Худо ли, бедно –

он расписался на стенах барака

в полдень победный.

 

Вот и сошлись ваши росчерки вместе

в разных широтах.

Ты посвятил свои строки невесте,

брат твой – сиротам.

 

Вот и сошлись ваши судьбы, совпали

неколебимо.

В бронзе взлетел ты на пьедестале

Третьего Рима.

 

Брат твой, за брата молившийся в тундре, –

как его имя? –

и до сих пор не вернулся оттуда

вместе с другими.

 

…Век отпускает поводья и тройка

русская мчится.

Рушатся стройки, но лепятся бойко

передовицы.

 

Братья, себя не узнавшие в песне,

не виноваты.

Ты неизвестен и он неизвестен –

два горьких брата!

 

Век отпускает поводья, иная

правда родится.

Я этой правды не знал и не знаю.

Тройка все мчится…

 

 

Впрочем, замечательных стихов у него немало. Хочется отметить и эти:

 

 

* * *

 Страшней фантастики любой

простая наша повседневность,

где делится любовь на боль

и умножается на ревность.

И торжествует гений зла,

сверхсовременный Мефистофель –

чья стать сильна и весела,

и хороша в анфас и в профиль.

Ему и сделка ни к чему –

благоприятствует погода.

…И город в пепле и дыму

молчит угрюмей год от года.

 

 

* * *

 

Время мчится скорее, скорее –

страсти, ужасы, сбивы сердец.

И подруги, и други стареют,

да и сам я давно не юнец.

 

Под растресканным куполом ночи

быль вчерашняя вдвое видней.

Время пишет короче, короче,

а читать всё трудней и трудней.

 

Ибо то, что стоит за стихами, –

выше строчек о свете и мгле.

Ибо в небо уходит дыханье

и торопится тело к земле.

 

 

ПОСЛЕДНИЙ БАРАК

 

Оставим, прославим последний барак –

как память о яростной были!

Здесь жили и пели, кричали «Ура!»,

росли, ревновали, любили.

 

Оставим барак, и спасибо ему

за добрую к людям заботу.

На высохших стенах – одно к одному

семейные старые фото.

 

…Когда пробуждалась уральская глушь

и было от мужества тесно:

барак, как дворец – открывали под туш

всех труб духового оркестра!

 

Фундамент качало, и крыши текли.

Но он-то честнее – поверьте –

расскажет, как здесь, посредине земли

творилось Магнитки бессмертье!

 

Давайте же вспомним былое добром –

и радости все, и невзгоды.

Оставим барак и табличку прибьём:

«Здесь жили Тридцатые Годы!»

 

 

ГУДКИ ПАРОВОЗОВ

 

Позабыл свои детские слёзы,

книжки Купера и Куприна,

только помню гудки паровозов,

проходящие в оторопь сна.

 

В горький час, в горевой промежуток

лишь привстану с постели – привет! –
вот и стук поездов, между будок

белый-белый стремительный свет!

 

И не то чтобы много моталось –

по натуре-то я домосед.

И не то чтобы много мечталось –

нет, скажу, чего нет, того нет.

 

Мы родились, гусиные перья

заостряли, пуская в зарю.

«…Ах, какая смешная потеря» –

как рязанский поэт, повторю.

 

Позабыл свои детские слёзы,

шумный школьный пленительный путь.

Помню только – гудки паровозов

разрывали мне бедную грудь!

 

Серый пруд проседает под небом.

И, пройдя от беды до беды,

я запомнил вкус чёрного хлеба

с ложкой соли и кружкой воды.

 

 

* * *

 

Деревья спрятались от ветра.

Сухой снежок, как купорос.

Мы приготовили ответы.

Узнать хотелось бы вопрос.

 

И ревности, и грусти жженье

я осушу одним глотком!

Мы приготовили спряженья.

Узнать хотелось бы глагол.

 

Зачем твою целуя руку,

я понимаю вновь и вновь –

мы приготовили разлуку!

…Узнать хотелось бы любовь.

 

 

СВОБОДА

 

Озверели октябрьские воды.

Край скалы выпирает, как кость!

Ощущеньем недоброй свободы

просквозило мне душу насквозь.

Я свободен у этой ревущей,

бесприютно бегущей волны.

Я свободен, как всякий живущий.

Ты свободна. Мы оба вольны.

Но обманчива эта примета.

Да и я не похож на юнца.

Отблистало, отплакало лето,

подморозив порог у крыльца.

…Вниз уходят осенние реки,

и рванина прибоя седа.

Я свободен, свободен навеки!

Почему ж меня тянет сюда?

 

 

* * *

 

Уж не взлетят, не всхлипнут соловьи

с твоей раскрытой, розовой ладони –

поскольку лишь отсутствие любви

присутствует сегодня в этом доме.

 

И только глупый ветер гулевой

на сдвоенные стёкла налипает.

И лампочки висят вниз головой,

как лампочкам висеть и подобает.

 

Как холодно сейчас сырой земле!

И холодно, и голодно, и наго.

И ты, душа, подумай о зиме,

а о разлуке, ангел мой, не надо.

 

И ты, душа, печалью озарив

неубранную бренную халупу,

не говори, прошу, не говори,

не говори, что всё смешно и глупо.

 

Прекрасна жизнь на вере и ветру.

Дождись, душа, дождя и снегопада.

Все отпадёт, забудется к утру.

…а о разлуке, ангел мой, не надо.

 

 

РЯБИНА

 

День по-зимнему недлинный.

Снег размятый у двора.

А у нас сороковины

и хлопочут все с утра.

 

Тяжела и неподдельна,

беспредельна тишина.

Детский стол накрыт отдельно

и подальше от вина.

 

А старинные соседки

смотрят, смотрят в белый сад,

где на выстуженных ветках

слёзы красные висят.

 

Жизнь и смерть проходят мимо –

да ведь не об этом спор.

Знаю, мамина рябина

помнит маму до сих пор.

 

В полный штиль или в предгрозье,

где-нибудь в чужом саду

я припомню эти гроздья,

задохнусь и упаду…

 

 

Я читал несколько комментариев к стихотворению, которым заканчиваю подборку. Но что тут комментировать, когда само название говорит обо всём. Итак – «Пророчество»:

 

 

Когда меня не будет, будет дождь.

И, стоя на конечной остановке,

ты мысленно опять ко мне придёшь,

испачкав свои новые кроссовки.

Когда меня не будет, будет то,

что не было со мною.–

                                 В изобилье

появятся красивые пальто,

которые мы так и не купили.

И зонтики сейчас же приплывут

с Курильских островов.

                                 И новый гений

изобразит вам следствие и суд

над автором вот этих заявлений.

Когда меня не будет во плоти,

я стану подавать тебе сигналы

поломкой в электрической сети

и крапчатою мглой телеканала,

и светом августовским, и золой

печального костра на огороде.

Когда меня не будет

                                 – Боже мой! –

ничто не переменится в природе.

Лишь девочка с испуганным лицом

обмолвится случайно: жил, мол, некий

поэт в том доме с маленьким крыльцом.

 

…Я мог бы стать ей мужем иль отцом,

когда не умер вовремя навеки.