Поэтический запевала Страны Советов

№ 2026 / 26, 03.07.2026, автор: Руслан СЕМЯШКИН (г. Симферополь)

Владимир Луговской, чей 125-летний юбилей со дня рождения пришёлся на 1 июля текущего года, принадлежит к поколению первопроходцев, пионеров советской поэзии, чьё творчество являлось беспрерывным, подчас нелёгким восхождением к вершинам новой жизни и художественного реалистического творчества, призванного внимательно рассмотреть и воспеть жизнедеятельность общества, государства и, что самое главное, человека. Человека-творца, человека-труженика, человека-созидателя, способного в условиях социалистического жизнеустройства свободно расти, разносторонне формироваться, полнокровно развиваться, трудиться и рационально пользоваться плодами своего труда.

 

 

Луговской всем своим существом ощущал время и его революционную поступь. И каждое его стихотворение – подтверждение тому. Раньше часто можно было услышать слово «запевала». Поэтическим запевалой как раз-таки и был Луговской. Практически ровесник XX века, он станет неповторимым певцом первой его половины. При этом поэтический голос Владимира Александровича не похож ни на какой другой. Стихи же его всегда звучали размашисто и чеканно, тем самым передавая решительный, по-настоящему боевой настрой поэта. Отчётливо, с самой первой книги стихов «Сполохи», изданной в Москве в 1926 году, в них звучала и романтика новой жизни в молодом государстве рабочих и крестьян.

Именно на плечи поэтов-романтиков Н. Тихонова, Э. Багрицкого и Луговского, находивших поэтическое вдохновение в стремительных преобразованиях жизни и выдающихся трудовых свершениях, ставших следствием Октябрьской революции, ляжет трудная задача проникнуть на «кухню времени» и всецело осознать существо тех грандиозных перемен, которые на их глазах происходили в Стране Советов. При этом, конечно, своими стихами они стремились выковать новую романтическую поэзию созидания.

 

«Я жил всегда тревожной жизнью, – признавался поэт, – я много мучился и трудно думал. Всё моё творчество, вся моя жизнь поэта была посвящена одной цели, одному напряжённому раздумью, одной борьбе – борьбе за огромный светлый мир разума, конечного порядка, справедливости, борьбе против чёрного и страшного хаоса старого общества. Объектом этой борьбы был я сам, моё социальное поколение и всё, что входило в поле моего зрения, мысли и чувств».

 

Это колоссальное духовное напряжение постоянно присутствовало и запросто ощущалось читателем в его стихах. В «Сполохах», в которых романтический пафос недавней революции и Гражданской войны выражен лаконичным языком политического лозунга, соседствующим с раздольной разинской интонацией. В панорамных картинах книги «Большевикам пустыни и весны», повествовавших о героике труда и быте нового человека. А в поздних стихах Луговского все поэтические темы сольются воедино, поскольку «варево жизни кипит, как в котле».

Впрочем, в послевоенные годы стойкое напряжение обеспечивалось уже не фиксацией всё новых и новых знаковых событий в жизни большой страны, а той незаметной до поры работой, осуществлявшейся Луговским по восхождению к высотам своей книги «Середина века», лирический герой которой автобиографичен, но в каждый момент повествования не равный автору, так как распадался на сотни лирических «я», постепенно формировавших эпическое единство «автобиографии века», неразрывной с собственной биографией поэта. Неудивительно, что отдельные строки из этой книги были разбросаны по всем другим сборникам поэта.

 

Передо мною середина века.

Я много видел.

Много не видел.

Вокруг не понял

и в себе не понял.

В душе не видел,

на земле не видел.

И всё ж пойми –

вот исповедь моя:

Я был участником событий мощных

В истории людей.

 

«Что делать мне, простому сыну века?» – задавал себе Луговской вопрос и отвечал: «Говорить о времени, о том неповторимом, единственном на свете». И время в его интерпретации выглядело самобытно и неподражаемо. В нём он находил не только вдохновение, но и множество философской направленности вопросов, на которые следовало находить исчерпывающие ответы.

 

«Эту книгу, – отметит Владимир Александрович в автобиографии, – я писал с 1943 года, писал с мукой, с горячностью, с душевным раздумьем о судьбах времени, о судьбах моей страны, о судьбах революции… Она представляет собой «автобиографию века», которая была пережита в душе рядового участника великих событий столетия… Эту книгу я считаю самым крупным произведением в своей жизни».

 

Само понятие «середины века» в представлении поэта вбирало в себя в действительности многое. Это исторический опыт страны, победившей фашизм и послевоенную разруху. Тут же выкристаллизовываются и глубокие перемены в жизни общества, оказавшие, по признанию Луговского, «динамическое влияние на книгу». И всё данное монолитное целое складывалось потому, что Владимир Александрович был не только свидетелем, а и активным участником мощных социальных движений, поспособствовавших приобретению им поистине философского взгляда на целый мир и окружавшую его по жизни повседневную действительность.

Недаром же ещё в книге «Жизнь», написанной в 1932 году в Уфе, Луговской сделает первую попытку широкого философского обобщения революционных событий, послуживших зарождению новой эпохи, а также собственного в ней нахождения и деятельного участия в реализации её грандиозных целей. И заканчивал он эту книгу такими словами:

 

Поэзия моя! Поэзия моя!

Чтобы гореть и убивать в бою, –

Сумей понять живую цельность жизни

И, обнажив её предельный смысл

И проникая в тайники явлений,

Заставь заговорить глухонемые

Всеобщие законы естества.

Меня уносит горький ветер мира,

Всегда зовущий на борьбу и песню.

Я дал себе большое обещанье.

Какое? Расскажу, когда исполню.

Для этого нужна вся жизнь,

А может быть, и смерть.

 

Книга «Жизнь» явится как бы предтечей его философских поэм, собранных в сборнике «Середина века», первоначально названного «Век», и выхода которого Луговскому увидеть не пришлось. Книга эта появится вскоре после смерти поэта.

Первым же, кто при жизни Луговского написал о «Середине века», был Михаил Луконин. Внутренняя рецензия поэта впоследствии станет основой его известного предисловия к книге, изданной в 1958 году издательством «Советский писатель».

 

«Перед вами – необычайная книга, не просто книга поэм, – отмечал Михаил Кузьмич. – Книга эта была написана не сразу, она росла как дерево, пятнадцать лет, поэмы в ней – каждая в отдельности – подобны годовым слоям…

Да, книга, писалась не сразу. И всё же вся она – одно дыхание, дыхание века. В ней сочетается патетика поэтического монолога с конкретностью зримого мира, глубокие философские обобщения – с тонким лиризмом. Любовь и горе, героизм и падение, смерть и вечная юность мира – вот темы, проходящие через всю книгу. Чувство времени, свойственное Луговскому, высокая содержательность и эмоциональность его поэзии составляют единство всей этой «солнечной системы» поэм…

Книга поэм «Середина века» – дело жизни Владимира Луговского, его поэтический подвиг. Все, кто знал Луговского и дружил с ним, видели постепенное нарастание этой большой работы и ту радость, которую она доставляла ему и всем любящим его и нашу поэзию».

 

 

Дело жизни Луговского – поэзия. Но поэзия, говорил нам поэт в своём последнем сборнике, не может жить вне времени. И ему, к счастью, пришлось жить в великое время, с которым он станет неразрывным. Более того, как у поэта-патриота, всегда жившего одной жизнью со Страной Советов и её народом, у него имеется право «обобщить время», распавшись таким образом на «сотни мыслей, образов, сравнений, на миллион осмысленных вещей, откуда снова возникает цельность».

 

Я лишь поэт, который славит время,

Живое, уплотнённое до взрыва,

Великое для жизни всей земли.

Да, весь я твой, живое время, весь,

До глуби сердца, до предсмертной мысли.

И я горжусь, что вместе шёл с тобой,

С тобой, в котором движущие силы –

Октябрь, Народ и Ленин, весь я в них.

Они внутри меня. Мы неразрывны.

И в том, что я сегодня записал,

Я слышу голоса, я вижу мысли

Других людей, друзей, живых и мёртвых.

 

«Середина века», которую известный русский советский литературовед и критик Виктор Перцов по уровню философских подходов и обобщений сравнивал с «Божественной комедией» Данте, была богата сказками или сказочными поэмами (литературные критики при разборах этих сочинений поэта использовали два этих определения). В них заложено основное философское содержание книги и выявлены удивительные взаимосвязи всего сущего в нашем мире. И при этом поэт подчёркивал: «Без сказок правды в мире не бывает».

Но сказки у Луговского особенные. По всем жанровым правилам в них наличествует своё время и пространство – «на той земле, в том времени повсюду раскинулись зелёные лужайки», но есть там и артиллерийская канонада, и тревожные выпуски «Последних известий». Именно благодаря таким парадоксальным сопоставлениям сказки «Середины века», симметрично размещённые в книге, становятся мощными ядрами, вокруг которых группировались остальные поэмы. А может, и некими индикаторами, позволявшими уловить в сиюминутном – вечное, в эфемерном – непреходящее.

Среди всех сказок, каждая из которых заслуживает внимания, выделим лишь «Сказку о дедовой шубе», написанную в период с 1943 по 1956 год. Энергичными мазками Луговской в ней создаст эпическое полотно «дедовой страны». И вот с каждым ударом колокола, предвещающим наступление Нового года, врываются в неё по-телеграфному лаконичные новости другого мира, среди которых говорится:

 

Опять аресты? – Да, опять аресты!

А что Ульянов?

– Кажется, ушёл.

Через Финляндию в Стокгольм.

– Неужто?

Суровый ум! Острейший

человек!

 

Так Луговской в произведение вводит образ человека, без которого панорама XX века немыслима. Недаром поэт писал, что «над всей книгой доминирует образ В.И. Ленина и тема вечной молодости жизни». Важно здесь же отметить, что Владимир Александрович был уверен в том, что в человеке «есть запасные силы добра и героизма, тьмы и страсти». Это обстоятельство, думается, придавало всей книге торжественное полифоническое звучание.

Романтик по возвышенным чувствам и по яркой фактуре образности, Луговской на протяжении всего творческого пути, прервавшегося до обидного рано, когда поэту было только 55 лет, всегда верил в необычное и сказочное, в легенды и предания. Но при этом его поэзия отличалась неизменной приверженностью к реальной исторической действительности и времени. И был он в том давнем уже времени истинным «сыном века», искренне влюблённым в жизнь и до конца её принимавшим.

Влюблённость в жизнь, в людей, подлинное добродушие просматривалось и в облике поэта, обладавшего в действительности лучшими человеческими качествами.

 

«Владимира Луговского я увидел только после войны, – делился воспоминаниями в июле 1981 года в «Литературной газете» Евгений Винокуров. – Вернувшись из армии, я пришёл в литобъединение при «Комсомольской правде», которым он тогда руководил. Меня сразу же поразил его облик. Когда-то он писал о себе: «Я не ястреб, конечно, но что-то такое замечал иногда, отражаясь в больших зеркалах. Доктор мне прописал лошадиную дозу покоя. Есть покой, есть и лошадь, а дозу укажет аллах».

При своей ястребиной внешности он был очень добр. Все ученики его звали дядя Володя. Высокого роста, с лицом могучей лепки, с глубоким рокочущим басом, он был мягок с людьми, деликатен, как-то по-великаньи добродушен.

Нас согревала его романтика, подымала душу, куда-то звала. Метафора ветра была его любимой метафорой».

 

Поэт считал необходимым всегда идти не за революционными преобразованиями вослед, а вместе с ними. Он не считал возможным надолго останавливаться в своём поступательном движении на пути к постижению вечных истин, достигавшихся посредством раздумий, в которых всё представлялось на фоне противопоставления и неизбежной противоположности тьмы и света, печали и радости, хаоса и гармонии. Потому и широк был диапазон его творческих исканий, сводившихся в том числе к необходимости понимания внутренних связей во всём мире. Размышления на сей счёт выводили поэта на необъятные просторы, на которых ему встречались французы и корейцы, представители многих народов Средней Азии и Европы, поэты Египта и Бирмы, а также образы из прошлого, такие, например, как Лонгфелло.

Вообще же поэзию зрелого Луговского отличала живописность и синтетичность. И отвечала она по большому счёту требованиям того философского романтизма, в атмосфере и стихии которого поэт жил многие годы.

 

Звезда, звезда, холодная звезда,

К сосновым иглам ты всё ниже никнешь.

Ты на заре исчезнешь без следа

И на заре из пустоты возникнешь…

Быть может, ты погибла в этот миг,

Иль, может быть, тебя давно уж нету,

И дряхлый свет твой, как слепой старик,

На ощупь нашу узнает планету?..

 

Устойчивый романтизм поэта по сути говорит о том, что он не страшился жизненных коллизий и стихийных явлений, регулярно наблюдающихся в жизни, а выходил навстречу им, стараясь при сём на них воздействовать средствами поэзии. И эта черта в творчестве Луговского стержневая. Но не всегда, конечно, он одерживал победы в «борьбе со стихией», не всегда выдерживал характер и сохранял должное поэтическое мужество в самом стремлении к покорению новых творческих вершин и реализации намеченных планов. Однако же поэт был неколебим и последователен в следовании главной цели – воспевании советской действительности, революционных бурь, могучей и вечной природы, жизни в живом и динамичном её развитии. В этом отношении Луговской был верным сыном своей великой страны, многонационального народа, бурного и кипучего времени, поэзии, романтизма, о чём сам неоднократно публицистически и открыто заявлял в прозе и стихах.

Москвич, по отцовской ветви – потомок поморов, выходцев из Олонецкого края, Луговской воспитывался в интеллигентной семье собирателей и ценителей старины, страстных поклонников народного искусства русского Севера, глава которой – Александр Фёдорович – являлся преподавателем русской словесности в первой мужской гимназии на Волхонке. Частым гостем в доме Луговских был крупный русский историк В.О. Ключевский. Неудивительно, что до конца своих дней поэт пронесёт сыновнюю влюблённость в историческое прошлое России, уходящее в седую древность.

О молодых годах Луговского вспоминал его старший товарищ Павел Антокольский:

 

«В хорошую минуту он возводил свою генеалогию чуть ли не к языческому Стрибогу, – неприхотливая юношеская романтика, игра сил одарённого художника, который никогда не лжёт, даже если сочиняет! И действительно, этот смуглый широкоплечий и статный красавец в шёлковой красной косоворотке под пиджаком, недавний курсант военной школы, напряжённо и открыто живший всей тогдашней революционной жизнью, её активный участник, автор агиток для клуба кремлёвских курсантов, очень похож был и на новгородского ушкуйника и на гвардейского фельдъегеря времён Екатерины».

 

Признание Луговскому принесёт ставшая знаменитой «Песня о ветре», написанная в 1926 году и сразу поставившая начинающего поэта рядом с Николаем Тихоновым, прославившимся к тому времени своими оригинальными балладами.

 

Итак, начинается песня о ветре,

О ветре, обутом в солдатские гетры,

О гетрах, идущих дорогой войны,

О войнах, которым стихи не нужны.

Идёт эта песня, ногам помогая,

Качая штыки по следам Улагая,

То чешской, то польской речью –

За Волгу, за Дон, за Урал, в Семиречье.

 

По-чешски чешет, по-польски плачет,

Казачьим свистом по степи скачет

И строем бьёт из московских дверей

От самой тайги до британских морей.

 

«Ветром времени», «ветром революции» называл Луговской очистительную ветровую стихию, сопровождавшую его героев в их трудном пути к счастливой жизни. Собственно, непростым был путь и вчерашнего курсанта, выпускника главной школы Всеобуча, воевавшего на Западном фронте, в конце 1922 года поступившего на службу в Управление делами Кремля и военную школу ВЦИК, в 20-е годы входившего в Литературный центр конструктивистов. И всё же в нём наличествовала определённая романтика, прежде всего связанная с курсантской порой, о которой поэт поведает много лет спустя в последней прижизненной книге «Синяя весна». Присутствующие в этой книге стихотворения «Синяя весна», «Ночной патруль», «Баллада о Новом годе», «Тревога», составляющие её ядро, наполнены попутным ветром и в них явственно ощутимы звонкая, яростная, пронзительная сила молодости, а также нетерпение юности и опыт суровой зрелости. А в заглавном стихотворении «Синяя весна», давшем название всему сборнику, присутствуют строки, несмотря на их бесспорный идеологический подтекст, историческую реалистичность, заставляющие задумываться и о дне сегодняшнем, в котором Россия в условиях СВО борется с Западом за свою независимость, единство, территориальную целостность российских земель, вновь привлекающих алчных европейских и заокеанских заправил своими несметными богатствами.

 

Какие мы республики

мимо

проезжали,

Какие там правительства

сидели

и войска –

Не ведаю,

но Родину

всё крепче собирали

Руки коммунистов,

Ленина рука.

Власти были молоды,

и молоды без опыта,

И никакой Европы там,

а просто глухомань…

И может,

всё распалось бы

в дыму, пальбе и прахе,

И может,

полетела бы,

замлевши,

голова,

Но Кремль сводил в одно

страну

без жалости и страха,

Соединяла землю

заново

Москва.

 

Здесь следует заметить, что поэт напоминал согражданам о Москве-собирательнице, о её исторической миссии и огромной роли в становлении, развитии, настоящем и будущем России совершенно сознательно и определённо. Вообще же Москва – любимый и родной город, столица Советского государства в поэзии Луговского явится центральным и сквозным образом лирико-философского и романтического склада. Без Москвы мир для Владимира Александровича представлялся недостаточным, каким-то незавершённым. Москва у поэта полна величия, она всегда готова демонстрировать свою причастность к великим историческим событиям, в том числе состоявшимся и на веку самого Луговского. И в этом отношении наиболее примечательной представляется поэма «Москва. Бомбардировочные ночи», повествующая о трагических днях, когда фашистские армады рвались к столице Советского государства. В главной героине поэмы, юной москвичке поэт высветит ту высокую нравственную силу, которая и помогла выстоять нашему народу в самой страшной и кровопролитной Великой Отечественной войне. Сам же образ юной женщины, тревожно вглядывавшейся в предрассветную Москву, влечёт за собой цепь исторических ассоциаций, раздумий о судьбах России и её белокаменной столицы, той духовной твердыне и святыне, которую не покорить никакому, даже самому лютому врагу.

Образ ветра, воспринятый от Александра Блока, постигнутый личным красноармейским опытом, станет в поэзии Луговского едва ли не главным. Выступая на Первом Всесоюзном съезде советских писателей, поэт подчеркнёт:

 

«Хаосу и тревоге старого мира мы противопоставили великую тревогу революции, ветер, вихрь революции, который сметает и бедствия человечества, и мировой уют. Только великой кровью мог быть завоёван мир радости, творчества и мужества».

 

Но, прежде чем сложилось, оформилось такое убеждение, Луговскому следовало самому ощутить дальнобойное действие революционных ветров в Европе – в Турции, Италии, Греции, где он побывал с эскадрой Черноморского флота, а вместе с тем увидеть грандиозные преобразования, вершившиеся в Туркмении и Таджикистане. Там, в Советской Средней Азии, поэт по-настоящему и осмыслит пафос новой жизни. На этой древней земле он откроет в себе творческие возможности, позволившие ему создать лирическую эпопею, посвящённую большевикам пустыни и весны. В Советской Средней Азии, строившей социализм, в 1932 году родится и такое обобщающего характера признание:

 

Я глядел в глаза твои большие,

Жизнь, праматерь смерти и любви,

И хотел понятней, проще, шире

Каждой радости сказать: «Живи!»

 

Радость эта была рождена чувством сопричастности с великими делами Советского Союза, а также процессом сотворения и лепки нового человека. И в движении к маякам новой советской жизни Луговским познавались «мудрые законы бытия» и главный смысл жизни. Не случайно в ту же самую пору, почти одновременно с «Европой» и двумя первыми книгами «Большевиков пустыни и весны» он создаст и книгу философских поэм, названную предельно примечательно «Жизнь».

 

 

Поэт много путешествовал, его влекли к себе незнакомые края и зарубежные страны. Он исходил и изъездил всю Среднюю Азию, от ледников Памира до самой сердцевины южных Каракумов, участвовал в борьбе с басмачеством, подолгу жил на пограничных заставах. В Туркмению он первый раз приехал в 1930 году, последний – в 1953-м. Результатом тех поездок и станет его эпопея «Большевикам пустыни и весны».

А в 1935 – 1936 годах ветер странствий направит Луговского в длительное путешествие по странам Западной Европы. Он побывает в Польше, Чехословакии, Австрии, Швейцарии, Англии, Германии, Франции. Предгрозовое то время в этих странах он ощутит вполне отчётливо.

И снова поэта влекло время и задумывался он о новых свершениях и молодых победах, таившихся в его силе и убеждённости.

 

Ты руку на голову мне положила,

Ты снова меня сберегла.

Широкая песня несётся по жилам,

И ночь

нестерпимо

светла.

Ты ветром пронизана,

кровью согрета,

Осмуглена

в дальних краях.

Ты снова со мной,

молодая победа,

Двужильная

сила

моя.

 

В 1938 году Луговской напишет стихи песни «Вставайте, люди русские!», прозвучавшей в киношедевре С. Эйзенштейна и Д. Васильева «Александр Невский». Глубокие, проникновенные, призывные, они и до сих пор берут за живое. И будут брать, поскольку в них заложен тот простой, но фундаментальный смысл, которой говорит о единстве русского народа, всегда сплачивавшегося перед угрозой вражеских вторжений и нападений. Потому русский народ всегда и одерживал победы! Зачтётся русским людям и за их трепетное отношение к памяти о павших воинах, за то, что в народе им выказывают славу и почёт.

 

Вставайте, люди русские,

На смертный бой, на грозный бой.

Вставайте, люди вольные,

За нашу землю честную!

 

Живым бойцам почёт и честь,

А мёртвым – слава вечная.

За отчий дом, за русский край

Вставайте, люди русские!

 

Луговскому были подвластны не одни лишь романтические, гражданственные и философские темы и мотивы, он также являлся мастером любовной лирики. И его любовная лирика займёт особое место в истории советской поэзии. Заключалась же его любовная лирика в нежном отношении к женщине, которую поэт стремился понять и готов ей был всё прощать.

Лирическая героиня поэзии Луговского неизменно несла с собой «чудесную тревогу», причём даже тогда, когда счастье двоих не сладилось. Потому-то горечь разлуки, непонимание, порой возникавшее из ничего, но приводившее к разрыву, придавали стихам терпкую горечь. В стихотворениях «Какой ты была, я теперь не припомню…», «Ты давно уж разлюбила…», «Кленовый лист», «Каблуки», «Не от любви…», «Поманила пальцем. Убежала…» и многих иных присутствует недосказанность и тот многозначительный лирический подтекст, который и способен вызывать у читателя личные воспоминания и ассоциации, придавая таким образом лирическому переживанию общность подлинного искусства.

Лирический же герой Луговского был щедрым и великодушным в любви. Он имел характер цельный, строгий, берущий всю боль на себя:

 

«Хотел бы уснуть,

но не знаю покоя,

Хотел бы забыть,

но приходится думать,

Осталось старинное право мужское –

Терпеть по-солдатски,

без лишнего шума».

 

Луговской – поэт многогранный, неповторимый. Его поэтическое наследие стоит рассматривать внимательно, пристально и, пожалуй, неспешно, хотя сам он жил споро, энергично, стараясь постичь жизнь во многих её сферах, измерениях и пространствах. Да и любил он жизнь, в ней многое его удивляло и радовало. Трудился же он до последнего, фактически до своей внезапной смерти, случившейся 5 июня 1957 года в Ялте, где на территории Дома творчества писателей имени А.П. Чехова захоронено его сердце. И последние годы поэта отмечены высоким творческим подъёмом.

«Я писал не отрываясь, радуясь, что каждый день могу входить в свою сказочную и в то же время реальную «страну души». В результате появилась книга «Солнцеворот», – напишет Владимир Александрович.

«Солнцеворот» явится не столько сменой времени года, сколько солнцеворотом самой жизни. И так же, как в «Синей весне», сила лирического чувства словно бы искрой высечется из столкновения сердца, вечной юности, коей для него была поэзия, с суровой порой зрелости.

В речи на Первом съезде советских писателей Луговской пророчески скажет:

 

«…если бы даже существовала судьба, то у меня было бы три просьбы к ней:

Первая – чтобы дано мне было жить, работать и умереть для светлого мира моей великой родины, которая стала новой родиной человечества (аплодисменты).

Вторая просьба – чтобы сохранилась во мне до конца сила песни, потому что песня – это символ моей великой родины.

Третья – чтобы не покидала меня человеческая отвага, ибо отвага творческая, интеллектуальная и волевая – это то, что написано на знамёнах нашей великой родины.

 

Ты опять со мной, моя отвага,

Ты опять сурова и суха,

Над тобой свистят, как крылья флага,

Огненные отблески стиха.

 

От твоих речей черствеют губы,

Всё отдам – тебя не отдаю.

Я носил её в ладонях грубых –

Песню ненаглядную мою.

 

Я не знал ни отдыха, ни смены,

Я любил. Но ты была одна,

С гулом поднимающая стены,

Рвущая пласты и времена.

 

Сотни лет прожить, всё будет мало,

Чтобы стать таким, как ты была.

Нет, не я, а ты меня рождала,

Вырастила, звала и вела.

(Аплодисменты)».

 

Вот так и прожил Владимир Луговской свою жизнь, не разлучаясь с песней о мужестве, ярости и отваге. И остался он в отечественной литературе романтиком и лириком, певцом новой жизни, философом, считавшим необходимым о ней задумываться и рассуждать, дабы становилась наша жизнь, во всех её проявлениях, – лучше, добрее, справедливее.