Предчувствие «Тарусских страниц»

№ 2026 / 24, 18.06.2026, автор: Алексей МЕЛЬНИКОВ (г. Калуга)

Имя этого литератора не так громко. Ранее Вячеслав Огрызко очень интересно и подробно рассказывал о нём в «Литературной России». Его ставшая знаменитой пьеса «Давным-давно», а за одно и снятая по ней Эльдаром Рязановым «Гусарская баллада» – в своё время наделали много шума. Александр Гладков был больше известен в среде профессионалов: тонкий театральный критик, талантливый драматург, страстный библиофил (Паустовский вообще называл его «книжным маньяком»), потрясающий мемуарист. Водил дружбу и переписывался с множеством выдающихся деятелей культуры. Исследовал творчество Всеволода Мейерхольда и Бориса Пастернака. Прошёл застенки. Писал дневник. Скорее – летопись: о стране, о себе, о литературном окружении. Годами писал. Десятилетиями. Сделался неким «Нестором эпохи». Спустя полвека после смерти дневники Александра Гладкова взорвали отечественную литературу. Толстые журналы наперебой стали печатать его записные книжки.

Стоит обратить внимание на те из них, что относятся к началу 60-х годов, когда Таруса стала одним из важнейших литературных центров страны. Понятно, обойти своим вниманием эту точку на карте Алесандр Константинович никак не мог. Он сближается с Николаем Оттеном, месяцами сидит у него в Тарусе, наведывается к Константину Паустовскому, заводит дружбу с ещё одной выдающейся временной тарусянкой – Надеждой Мандельштам. После – со ставшей уже постоянной – Ариадной Эфрон. Пересекается с Борисом Слуцким, Львом Левицким. Узнаёт о тарусских днях Николая Заболоцкого. То есть – погружается в творческую ауру того важнейшего культурного феномена, который позже получит название – «Тарусские страницы». Которым, кстати, в этом году исполняется 65 лет. Именно для них, как позже выяснится, Александр Гладков на пару с Николаем Оттеном будут в 1960 году корпеть здесь, в Тарусе, в доме Голышевых-Оттенов, что на улице Садовой, дом 2, над попавшей в сборник пьесой «Бумажные цветы». Итак…

 

---

 

«1960 год

 

Между 8 и 11 янв. – в Тарусе. Знакомство с вдовой Мандельштама и её рассказы. Его стихи. Стихи ненапечатанные Заболоцкого и Слуцкого, очень характерные для настроений времени. Рассказываю Коле (Николаю Оттену) идею «Бумажные цветы», он восторгается и я, уставший от своих практических неудач, предлагаю ему писать его вместе с ним. Он знает в кино все ходы и выходы, а я там пропаду. Он охотно соглашается.

 

23 янв. По словам Оттена, со мной хочет познакомиться дочь М. Цветаевой, чтобы посмотреть тетрадку с имеющимися у меня автографами и переписать поэму «Лестница», которой у неё нет. ‹…›

 

В воскресенье 12-го (июня) в Тарусе. В это утро Паустовский, по его словам, поставил точку в 4-й части «Повести жизни». Я сидел у него часа два. Он задыхается и плохо выглядит. Говорили больше обо всём, связанном с Пастернаком…

Все, кто побоялся пойти на похороны Б. Л., откровенно жалеют об этом. Я слышал это от Трифонова, Штока, Арбузова: правда, двое первых прямо признаются, что «побоялись» и Воронков (секретарь ССП) пугал, а Арбузов врёт, что не знал, хотя в это время был в Переделкине. Паустовский сказал, что не простит этого Арбузову.

 

27 июля. Утром еду в Амбулаторию Литфонда к окулистке, чтобы получить новые рецепты для очков (я потерял свои лучшие очки на днях, купаясь в Оке в Тарусе). Покупаю очки в аптеке на Ленингр. шоссе.

 

2 сент.

Надо ехать в Тарусу работать над сценарием, но не хочется. ‹…› Вчера в «Известиях» статья Иващенко (который заменяет Аджубея) «Бездельники на Парнасе» о молодых поэтах, выпускавших рукописный журнал «Синтаксис». Упоминается и некий Аля Гинзбург, которого я никогда не видел, но о котором сл[ы]шал, и пресловутый Холин – лидер группы «барачных поэтов» и др.

 

6 сент. Таруса. Денёк переменчивый: и дождь, и солнце. Приезжаем почти к вечеру. Н. Д. (Оттен) и Е.М. (Голышева) приветливы.

Из сада Оттенов видно – в саду Паустовских кто-то ходит. Оказывается: он тоже приехал сюда сегодня.

 

11 сент. Работа над сценарием раскачивается с трудом.

Оттены очень гостеприимны. Н.Я. Мандельштам. К.Г. Паустовский заходил вчера к Оттенам, но я с ним разминулся. Он плохо выглядит и плохо себя чувствует. С астмой лучше, но болит сердце. Зовёт завтра приходить.

Прочёл полностью «Тёмные аллеи» Бунина. Странная и чем-то неприятная книга. Есть и шедевры, но большинство рассказов удивляет…

 

 

12 сент. Вечером у Паустовского. Идём садом. Его вид [хозяина] меня поражает: таким бледным и слабым я его ещё не видел. Говорим, сидя в кабинете, потом пьём чай с ватрушкой и уходим, увидев, что он утомился. На письменном столе машинка с вложенным и наполовину записанным листом. Он пишет сейчас новую часть автобиографической повести (приезд в Москву, нэп и пр.) и одновременно «в первый раз в жизни» ещё одну книг[у]: «свою, последнюю» – о тридцатых годах, свой итог и расчёт со временем. «Разрешу её напечатать только через 20 лет после смерти. Это правда о времени, написанная для того, чтобы потомки не считали нас сволочами»… О ЧЁМ ЕЩЁ ГОВОРИЛИ? О Федине вообще и о его поведении в день похорон Пастернака («притворился больным и закрыл окна шторами и ставнями»). Его письмо Каверину ещё во время болезни Б. Л. без упоминания имени именно того («я дал указания всё сделать для вашего больного»). Моцарт и Сальери. Новелла: Федин в день похорон Пастернака… Ещё говорим о многом. Обратно идём тёмным садом, не видно ни зги. Он заметно устал.

 

13 сент. 1960. Утром едем за грибами. С нами дочь М.И. Цветаевой Ариадна Сергеевна Эфрон уже седоватая, но с глазами, в которых непотухший блеск. Я о ней много читал в разных мемуарных отрывках М. И. и она уже знает обо мне от Оттенов (переписывала кое-что себе из моей тетрадки, где были автографы М. И.). Осенний лес. Белых грибов уже мало, но порядочно подосиновиков. Сеет иногда мелкий дождь. Удивительны[е] берёзовые рощи. Как пахнет в лесу. Мимоходом разговор о том о сём: и о Пастернаке и пр. Она остроумна. Со мной внимательно доброжелательна. Говорим и о пьесах М. Ц. Она обещает мне дать копии того, чего у меня нет («Феникс» и пр.).

 

26 сент.

Болтовня у Паустовских. Рассказы о банкете с пр-вом накануне раскола в ЦК (они [К. Г. и Таня] были на приёме вместе). Занятные подробности. Их шофёр Валя, вчера приехав из Москвы, рассказывал, что на днях все газеты подготовили матерьялы к запуску ракеты в космос с человеком, но что будто бы этот запуск кончился неудачей.

 

24 сент.

Вечером у Оттенов. Там же Ариадна Сергеевна и Ада, её подруга. Я привёз А. С. негатив силуэта её матери работы Кругликовой и редкое фото: Цветаева с сыном на пляже, которой у неё не было. Её рассказы о матери, о Туруханске, где она была в ссылке, о тётке Анас[асии] Ив-н[е], с которой она всё время ссорится (видимо – выжившая из ума старуха). Рассказ о выборах в Туруханске и о старухе, которая поняла объявление «выборы от 6 утра до 12 ночи» и просидела в кабинке много часов, а её боялись оттуда позвать.

 

Н. Я. Мандельштам дала мне воспоминания о М-ме Анны Ахматовой. Это около пол-листа машинописи в форме записи в дневнике. Написано блестяще: лаконично, невозмутимо в традиции пушкинской прозы и непривычно «прямо». Н. Я. говорит, что А. А. давно ведёт дневник и пишет мемуары. Это бесценная рукопись!

 

26 сент. Вдова Осипа Мандельштама живёт в Тарусе на горе в маленьком трёхоконном домике. Она занимает три комнаты (а хозяйка одну).

Я спросил у Ариадны Сергеевны Эфрон (дочери Марины Цветаевой) – зачем ей, одинокой старухе, три комнаты?

– Потому что у неё всю жизнь не было ни одной.

Пишущая машинка, радиоприёмник, три десятка книг, из которых большая часть словари (она по образованию и специальности лингвист), на стенах несколько пейзажей и натюрмортов Фалька и глиняных узбекских блюд с ярким орнаментом. На кровати лежит шотландский плед. Я смотрю на него и вспоминаю:

«Есть у нас паутина шотландского старого пледа,

Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру…»

Но поэт не был укрыт старым пледом. Он умер в холодном бараке пересыльного лагеря вблизи Владивостока, в конце 1938 года, после четырёхлетних скитаний в ссылках и тюрьмах…

Я читал его письма к жене из нищей и тревожной воронежской ссылки. Каким небывалым счастьем показались бы ему эти маленькие комнатки в трёхоконном тарусском домике.

Здесь у вдовы хранится ненапечатанное наследие поэта. Оно огромно. Приблизительно это полторы сотни законченных и отделанных лирических стихотворений небывалой силы и свежести – по крайней мере, три полноценных стихотворных книги. Да ещё черновик законченной книги о Данте, да несколько отрывков ненапечатанной прозы, да собрание (неполное) эпиграмм, экспромтов и пародий, да 80 писем – горькая летопись великой и жалкой жизни.

Часть из ненапечатанных стихотворений известна любителям. Они давно уже бродят по Москве в неточных списках. Бегло просматриваю архив. Около одной трети (а может и больше) мне совершенно неизвестна, а ведь я собирал Мандельштама годами.

Моё внимание снова приковывает плед. Я спрашиваю о нём.

Нет, это конечно не тот. Но и тот сохранился. Он уже даже не паутинка, а тень паутинки. Он лежит в чемодане и бережно хранится. Почти четверть века скитаний, бездомности, бесприютности, но сохранён архив поэта и воспетый им старый плед…

Ухожу. Чёрная осенняя ночь. Ноги вязнут в размокшей земле. Вот звякнуло кольцо запора калитки. Ярко светятся три окна маленького домика. С Оки доносится свежее дыхание ветра. Тёплый, влажный воздух. Уже издалека оглядываюсь снова. Весело светят три маленьких окна.

За ними, за лёгкими занавесками бродит по трём комнатам старая женщина, 18 лет бывшая возлюбленной, женой, подругой и товарищем великого поэта и четверть века прятавшая его архив. В письмах он называл её «Надик» и из ссылки утешал и подбадривал её, «нищенку-подругу», как он её назвал в одном из немногих грустных стихотворений. Сколько испытаний бедностью, преследованиями и страхом. Сколько облитых слезами подушек, бессонных ночей, унизительных ожиданий в казённых приёмных.

 

27 сент. Тёплый, чуть пасмурный день, но дождя нет.

Прогулка, затем обед у Оттенов.

 

29 сент.

Всё свободное время – Мандельштам. Он значителен и огромен. Большую часть я знал раньше, но теперь в этом реальном бытовом и историческом контексте, который представляют из себя воспоминания Ахматовой и Н. Я., всё ещё выр[а]стаёт.

Целый день льёт дождь. Земля размокла и дойти пять кварталов до Оттенов подвиг немалый. Оттуда ушёл в Колиных сапогах: мои ботинки жалки и мизерны в Тарусе осенью.

 

11 окт. Всё утро – работа над сценарием.

Хотел зайти к К. Г. (Паустовскому), но узнал, что он сегодня неожиданно был вызван в Москву и уехал. Пошёл к Н. Я. (Мандельштам) и просидел у неё не «полчасика», а почти четыре часа. Замечательные рассказы о Мандельштаме. Они интереснее всего, что я читал или слышал за последнее время. Удивительная старуха с острым умом и цепкой и злой памятью. Конечно всё, что она говорит, субъективно, но всё дельное субъективно.

Из рассказов Н. Я. о Пастернаке (у неё много его писем) удивительно о его славолюбии. Это для меня как-то неожиданно. Н. Я. говорит, что из большой четвёрки поэтов: Ахматова, Цветаева, Мандельштам и Пастернак у него одного была эта черта, в которой он признавался только очень близким друзьям.

 

10 нояб. Целый день сижу и работаю.

То, что Н. Д. (Оттен) сделал в финальной части сценария, приходится всё переделывать. Всё очень плохо, впрямую, и нет языка. Диалогом он совершенно не владеет. Но, кажется, я сделал кое-что неплохо.

Из недавнего разговора со Слуцким. Сарнов как-то напечатал статью о погибших поэтах, друзьях и однокашниках Слуцкого: П. Когане, Кульчицком, Майорове и Отраде, восхваляя их. Так вот Слуцкий (их друг) говорит, что он всё страшно пригладил: все эти люди в 40-м году были резко оппозиционны – не Сов. власти, конечно, а курсу её в литературе, и противопоставляли себя ему. Если б не война, говорит С[луцкий], то дело вероятно кончилось бы «нашей посадкой»: уже вызывали каких-то людей и собирали «матерьял». «Что-то нависло над нами, начавшаяся война всё изменила»… И он, и эти люди из того слоя студенчества, который поразил меня в 46-м году на читке Пастернаком перевода «Гамлета» в Лектории МГУ – я ещё тогда записал что-то об этом. Великолепное поколенье, неизвестно как взошедшее на мути крови и лжи середины и конца тридцатых годов.

Шток прислал Оттенам письмо с поздравлением к праздникам, закончив его фразой: «Отдайте Гладкова»… Дело в том, что я решил до окончания сценария ни с кем не видеться из приятелей в Москве и пустил чернуху, что я всё ещё живу в Тарусе. Не подхожу к телефону и пр.

 

16 нояб. Литературный вариант сценария закончен.

Вчера сел за машинку в 2 часа дня и встал сегодня в полвосьмого утра, написав сразу набело весь финал, т. е. больше чем лист.

Болтался по городу ещё до двух (совершенно не спав ночь и три предыдущие – по 3-4 часа). Это состояние похоже на то, когда сидел в тюрьме и меня допрашивали по ночам, а днём не давали спать. Кружится голова, шум в ушах. Сейчас лягу спать, хотя нет ещё 4-х часов дня.

 

18 нояб.

Аля Цветаева (А. С. Эфрон) прочитала «Давным-давно» и нашла у меня влияние «Конца Казановы» М. И. Ц[ветаев]ой. Если б это было так, я только гордился бы, ведь «Конец Казановы» – моя любимейшая пьеса с начала 30-х годов. Неужели её влияние заметно? Очень смешно она сказала: «Вот он знаменитый драматург, а маму все забыли»… Этот знаменитый драматург ходит с рваными ботинками, а за «мамины» книжки люди платят по несколько сотен рублей.

 

25 дек. Таруса. Оттены уехали в Москву и я второй день один.

Иногда приходит Лёва Левицкий, живущий за стенкой и пишущий книгу о Паустовском. Болтаем.

Под вечер звонит К. Г. Паустовский и зовёт к себе. Я стучу в стенку к Лёве, и мы идём. Тепло и феноменальная грязь. Приходится идти в резиновых сапогах. С собой несём домашние туфли, в которые, как мусульмане в храме, переодеваемся, сняв сапоги в передней К. Г.

Пьём чай и водку втроём. Сидим часа 4 и в 10 ч. уже собираемся уходить, как приезжает из Москвы Татьяна. Задерживаемся и опять пьём водку.

Запомнить: какой испуганный, жалкий и чем-то виноватый был К. Г., когда вдруг появилась Татьяна с розовощёким шофёром. Эх, бабы!

 

26 дек.

Из Лёвиных рассказов интересно о Твардовском и его подспудном. Надо бы записать подробнее, но сейчас не хочется».

 

---

 

Материал подготовил Алексей МЕЛЬНИКОВ,

г. Калуга