Рассадник эстетства или сборище стервецов

№ 2026 / 24, 18.06.2026, автор: Вячеслав ОГРЫЗКО

В начале весны 1957 года до руководства Литинститута дошли слухи, что в аппарате ЦК комсомола вернулись к идеям бывшего комсомольского лидера, ставшего в 1955 году министром культуры СССР, Николая Михайлова о закрытии их вуза, только теперь эти мысли подхватил другой перезрелый комсомольский вожак – Александр Шелепин. Тогдашний директор института Виталий Озеров не на шутку перепугался. Закрытие института могло поставить жирный крест на его дальнейшей карьере. Естественно, он засуетился.

А почему комсомольские функционеры так невзлюбили Литинститут, что только и мечтали о его закрытии? Они считали его рассадником безыдейщины, и это ещё мягко сказано. Правда, тут возникал интересный вопрос: как безыдейщина могла сочетаться с директором института Озеровым, который считался правоверным коммунистом и чуть ли не с младых ногтей занимался искоренением инакомыслящих?

 

 

Надо сказать, что вообще-то Озеров появился в Литинституте случайно. В своё время он, регулярно пописывавший статейки о советской прозе, окончил Академию общественных наук при ЦК ВКП(б) и рассчитывал попасть в партийную элиту. Отчасти ему это удалось. Его пригласили на работу в главную газету страны – в «Правду». А в 1953 году он уже стал первым заместителем главного редактора очень влиятельной тогда «Литературной газеты». В перспективе же Озеров надеялся получить большой пост в центральном партаппарате или в одном из министерств. Но в 1955 году бравировавшая либеральным настроем «Литгазета» попала под раздачу. На неё обрушились охранители и прежде всего Михаил Шолохов. В итоге в это издание пришёл ортодоксально настроенный Всеволод Кочетов, который сразу выразил желание подобрать себе другого зама. Быстро сникший Озеров не знал, куда приткнуться. Выручил его бывший босс – Борис Рюриков. После вынужденного ухода из «Литгазеты» этот функционер вернулся в партаппарат и стал заместителем заведующего недавно созданного отдела культуры ЦК. Он-то и договорился со своим новым руководителем – Дмитрием Поликарповым, что тот один из прежних постов – а именно директора Литинститута – передаст Озерову.

Хозяйство досталось Озерову ещё то. Учебных аудиторий было кот наплакал. Преподаватели получали нищенские зарплаты. Стипендии студентов тоже оставляли желать лучшего.

Предшественник Озерова – Поликарпов, обладавший немалыми административными ресурсами, вроде успел подготовить программы по выводу института из кризиса и даже успел заручиться в инстанциях. В частности, бюро Московского горкома КПСС по его просьбе дало указание Моссовету в течение нескольких месяцев освободить весь учебный корпус вуза и его флигели на Тверском бульваре от сторонних организаций и жильцов. Но после ухода чиновника на повышение в ЦК всё вновь замерло. В инстанциях делали вид, что им о проблемах творческого вуза ничего известно не было.

По совету бывшего босса – Бориса Рюрикова – Озеров подготовил слёзные письма первым лицам страны. Одно из обращений он направил первому секретарю Московского горкома КПСС Екатерине Фурцевой. Озеров писал:

«В настоящее время Институт поставлен в такое же положение, как любой другой вуз, а в некоторых отношениях – и в худшее, даже по сравнению в педвузами. В нём обучаются обладающие литературными способностями люди, каждый из которых должен быть предметом особой заботы, а между тем стипендии для студентов здесь ниже, чем во многих других вузах (220 р. – на первом курсе, 290 р. – на пятом). Низки должностные оклады сотрудников, они не достигают уровня, установленного для таких учебных заведений, как Московская Государственная Консерватория.

Нет необходимых условий для жизни и учёбы студентов. Институт размещён в чрезвычайной тесноте, студенты не имеют возможности заниматься индивидуальной творческой работой. Высшие Литературные Курсы не имеют собственных учебных помещений, так как в течение двух лет Мосгорисполком не выполняет Постановления Совета Министров СССР от 3 августа 1953 г., о переводе из здания Литературного института (Тверской бульвар, 25) аппарата Литературного фонда СССР. Кроме того, во флигелях здания, где расположен институт, более 20 квартир занято частными лицами.

Дирекция института обратилась к правительству с просьбой о решении следующих вопросов:

Распространить на студентов Литературного института имени А.М. Горького размер стипендий, установленных для Института Международных отношений (1 к. – 395 р., 2 к. – 420 р., 3 к. – 450 р., 4 к. – 480 р., 5 к. – 480 р.)

Распространить на обслуживающий персонал Литературного института должностные оклады, установленные Постановлением СНК СССР от 18 февраля 1944 года, № 179, п. 9 для Московской Государственной Консерватории.

Выделить в 1955 году для ремонта и переоборудования учебных помещений и общежитий института и Высших Литературных Курсов необходимые средства и материальные фонды» (РГАЛИ, ф. 632, оп. 2, д. 864, л. 7).

Фурцева пообещала ускорить решение большинства обозначенных Озеровым проблем. Однако не всё было в её власти. Она могла надавить на Моссовет в плане снабжения учебных аудиторий мебелью. Но финансовые вопросы, в частности увеличение стипендий и зарплат, в её компетенцию не входили.

Другая проблема, с которой столкнулся Озеров, когда пришёл в Литинститут: низкое качество учебных программ. По сути, все учебные курсы давно устарели, их следовало заново переформатировать и составить новые учебные планы. А это была задача не одного дня. С налёта такие вещи не делались. Кроме того, они требовали и других кадров. А где их было взять на столь низкие зарплаты?

Но самыми проблемными вопросами оказались идейный уровень и творческая дисциплина студентов. По мнению функционеров, уж слишком вызывающе тогда вели себя Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко, Юрий Панкратов, некоторые другие юные сочинители. По этому поводу Озеров даже собрал 6 марта 1956 года Учёный совет.

Нездоровая атмосфера в Литинституте очень тогда беспокоила различные инстанции. В первую очередь волновался литгенералитет. Не случайно, когда в этом вузе по итогам 20-го съезда КПСС было созвано партсобрание, на него явился с докладом сам первый секретарь Союза писателей СССР Алексей Сурков. Профессура была уверена, что главный литначальник будет всем промывать мозги. Но их ожидания не оправдались. Сурков публично признался, что сам «ещё не набрался ума, чтобы объяснить» себе причины отставания советской литературы. И тогда Суркова вдребезги разнёс на собрании студент-заочник Сергей Никитин, но не тот, который из Владимирской области (тот закончил Литинститут ещё в 1952 году), а другой, 1925 года рождения, окончивший в разное время два военных училища: связи и береговой охраны. Приведу концовку его выступления: «Надо жить не для печали, а для радости, чтоб такая вот жизнь была у нас. Тогда и контакт будет между людьми» (РГАНИ, ф. 5, оп. 32, д. 46, л. 4).

Больше всех услышанным на том собрании был возмущён инструктор Отдела культуры ЦК КПСС Михаил Колядич. Он немедленно направил партруководству тревожную записку о Литинституте, особо обратив внимание на низкий уровень преподавания там общественных дисциплин.

Эта записка спровоцировала серию проверок вуза по линиям партии, комсомола и министерств. По итогам работы одной из комиссий 13 апреля 1956 года состоялось бюро Советского райкома КПСС. Оно постановило:

«2. Дирекции и партийному бюро института добиться в ближайшее время пересмотра программ и учебных планов и перестройки всего учебного процесса в сторону приближения всей учебно-воспитательной работы среди студентов и аспирантов к специфике литературного института как творческой организации. Обеспечить подготовку всесторонне развитых, политически зрелых литературных работников, имеющих прочные знания по теории и истории литературы, способных к самостоятельной творческой работе.

3. Дирекции и партбюро Литературного института имени А.М. Горького организовать творческую работу студентов таким образом, чтобы она в максимальной степени была приближена к жизни, к практике коммунистического строительства, к деятельности промышленных предприятий, МТС, совхозов и колхозов. Упорядочить проведение творческих семинаров и прохождение творческой практики.

4. Предложить партийному бюро и дирекции института всю идейно-воспитательную работу среди студентов и аспирантов подчинить творческой жизни института. Направить партийную, комсомольскую и профсоюзную работу к воспитанию студентов и аспирантов в духе высоких моральных качеств, правильному пониманию благородного и ответственного труда советского писателя» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 43, д. 131, л. 3).

После этого в Литинститут зачастили и литературные генералы. Кстати, кое в чём руководство Союза советских писателей тогда и помогло вузу. В частности, оно одобрило идею создания в Литинституте нового отделения художественного перевода с ежегодным приёмом на него пятнадцати человек и поддержало планы по организации на Тверском бульваре кабинета литературного мастерства со специальной библиотекой.

Отдельно писательское начальство рассмотрело программу по развитию созданных в 1953 году при Литинституте двухгодичных Высших литературных курсов (как раз в это время завершалась учёба слушателей первого набора). 27 апреля секретариат Союза писателей СССР постановил:

«2. Организовать с нового учебного года регулярно действующие жанровые семинары для слушателей ВЛК, с тем, чтобы на них глубоко и всесторонне было обсуждено творчество каждого слушателя. На занятия семинара приглашать 2–3 писателей, которые предварительно знакомятся с обсуждаемыми произведениями. Каждым семинаром должны руководить писатель и критик.

3. Утвердить руководителями жанровых семинаров следующих товарищей:

Проза: С.Антонов, Н.Атаров, Н.Замошкин, С.Злобин, В.Каверин, В.Карпова, М.Кузнецов, Г.Ленобль, В.Панков.

Поэзия: М.Алигер, А.Антокольский, Н.Заболоцкий, И.Сельвинский, И.Карабутенко, З.Паперный, А.Турков.

Драматургия: А.Арбузов, А.Штейн, Н.Абалкин, А.Анастасьев.

Поручить т.т. В.Ажаеву, С.Сытину и Е.Долматовскому подготовить предложения об освобождении указанных товарищей от части других общественных поручений, считая главной для них работу на курсах.

4. Считать целесообразным предоставление выпускникам курсов возможности совершать трёх-четырёх недельные туристические поездки за границу в конце второго года обучения, внеся соответствующие изменения в учебный план. Просить Московский Облпрофсовет выделить специально для слушателей ВЛК 35 путёвок для поездки двумя рейсами на теплоходе «Победа» вокруг Европы» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 1, д. 39, д. 9).

Но, с другой стороны, литначальство поддержало гонения новой дирекции Литинститута на идейно, по их мнению, невыдержанных студентов. В частности, литгенералитет выразил страшное неудовольствие вызывающим поведением студента Евгения Евтушенко. Я нашёл в архиве выписку из постановления секретариата Союза писателей СССР от 27 апреля 1956 года:

«СЛУШАЛИ 11 [11 – это порядковый номер повестки дня. – В.О.]:

О поведении члена Союза писателей, студента Литинститута Е.Евтушенко (т. Озеров):

ПОСТАНОВИЛИ:

1. Осудить недопустимое отношение члена Союза писателей молодого литератора т. Евтушенко Евгения к своим обязанностям студента Литературного института.

За нарушение учебной дисциплины объявить т. Евтушенко выговор.

2. Потребовать от Е.Евтушенко в течение семестра ликвидировать отставание в учёбе и порекомендовать ему сделать серьёзные выводы из предупреждений, сделанных ему на заседании Секретариата. В том случае, если т. Евтушенко этих выводов не сделает, он будет исключён из Литинститута и вопрос о его пребывании в Союзе будет специально рассмотрен московской писательской организацией.

3 Рекомендовать секции поэтов московской писательской организации глубоко и всесторонне обсудить творчество Е.Евтушенко» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 1, д. 39, л. 11).

Здесь что стоило бы добавить? В качестве одного из инструментов воздействия на идейно незрелых студентов писательское начальство собиралось использовать летние производственные практики. Озеров предложил направлять молодых ребят после окончания каждого курса не в газеты или издательства для закрепления навыков редакторской работы, а на промышленные предприятия и в колхозы – для приобщения к настоящей трудовой жизни и последующего отражения полученных впечатлений в стихах и прозе.

Сработали ли все эти предпринятые руководством Союза писателей СССР и дирекцией Литинститута меры? Только отчасти, да и то не сразу. Те студенты, которые и раньше не больно-таки прислушивались к советам литначальства, быстро перевоспитываться и подстраиваться к новым требованиям чиновников не торопились. Вспомним хотя бы Ахмадулину. Она отказалась подчиняться установкам руководителя поэтического семинара Александра Коваленкова и осенью 1956 года перевелась к другому мастеру – Михаилу Светлову, который на многие проделки юной сочинительницы просто закрывал глаза.

Новые проблемы преподнесла осень 1956 года. Случились трагические венгерские события. Наше студенчество отреагировало на них по-разному. Скажем, группа студентов только что созданного в Литинституте переводческого отделения отказалась слушать чью-то нудную лекцию и прямо на занятии заявила о своей солидарности с той частью венгерских сверстников, которые примкнули к венгерским бунтарям. Директор Литинститута Озеров запаниковал. А как обуздать смутьянов, он не знал.

А что, одни только студенты-переводчики проявляли нелояльность к властям? Недовольные имелись в каждой группе. Вот только один пример. В начале весны 1963 года среди студентов была распространена анкета для затевавшейся дискуссии «Поэзия и общественная жизнь». Приведу ответ часто тогда бунтовавшего студента Ивана Харабарова. На вопрос «Каковы отличительные черты современной советской поэзии?» он бесстрашно ответил:

«Официальное покровительство одному направлению в поэзии привело к однообразию, к обнищанию стиха, к утрате поэтической культуры» (РГАЛИ, ф. 632, оп. 2, д. 101, л. 6).

Много что понаписали в своих анкетах также Николай Анциферов, Юрий Чухлин и Юрий Панкратов.

Естественно, литфункционерам это не понравилось. Вольнодумцев в ходе дискуссии попытался одёрнуть преподаватель с кафедры творчества Валерий Дементьев. Но его чуть не освистали.

А вообще тогда дирекцию Литинститута сильней всего раздражали Юнна Мориц, Белла Ахмадулина и Геннадий Лисин (он впоследствии стал выступать под фамилией Айги). Неудивительно, что молодые поэты потом стали первыми кандидатами на отчисление из вуза.

Правда, попадались среди студентов и сочинители другого плана. В архивах сохранились бумаги с упоминанием некоего Герасимова. Кто он, какие сочинял стихи, где печатался – пока выяснить не удалось. О нём известно лишь то, что он был членом партии. И кто-то надоумил его написать о запущенности в Литинституте воспитательной работы письмо сразу в ЦК КПСС. Но центральный партаппарат переслал его жалобу в райком. Когда обо всём этом узнал руководитель его творческого семинара Михаил Светлов и секретарь партбюро Михаил Зарбабов, они обвинили Герасимова в антисемитизме и указали ему на дверь. Как потом сложилась судьба этого Герасимова, тайна.

Тем не менее жалоба Герасимова сделала своё чёрное дело. В Литинститут зачастили комиссии из отдела студенческой молодёжи ЦК ВЛКСМ. Они-то и стали готовить своему руководству материалы об усилении в творческом вузе нездоровых, по их мнению, настроений и о необходимости проведения в нём кадровых чисток.

Первый проект записки комсомольских функционеров о тревожном положении дел в Литинституте был готов к маю 1957 года. Больше всего претензий у аппаратчиков ЦК ВЛКСМ оказалось к новому переводческому отделению и к его руководителю Владимиру Россельсу, который, к слову, сам в своё время учился в Литинституте (в 1937 году он его окончил с отличием). По их мнению, Россельс набрал в первую группу переводчиков с таджикского и татарского языков много случайных людей, да ещё не той национальности. Они возмущались тем, что студенты Леонид Миль, Нина Воронель, Феликс Дектор, Николай Ефремкин, Симон Маркин и ещё кто-то чуть не сорвали занятие по общественным дисциплинам, которое вёл Михаил Водолагин (в прошлом, между прочим, секретарь Сталинградского обкома партии по пропаганде, правда с двумя партийными выговорами).

Вторая часть претензий касалась аспирантуры. Комсомольские функционеры недоумевали, за что в аспирантуру Литинститута были зачислены Станислав Лесневский, Павел Топер, Александр Коган, Лев Осповат и ещё несколько человек и как таких людей могли поддерживать заведующие кафедрами Валерий Кирпотин, Павел Новицкий и Тамара Мотылёва (к слову, у этих профессоров инструкторы ЦК ВЛКСМ тоже обнаружили идейные ошибки плюс им припомнили старые грехи).

Прополоскали комсомольские аппаратчики и большую группу руководителей творческих семинаров. Им не угодили, в частности, Вероника Тушнова, Андрей Турков, Сарра Бабенышева, Пётр Слётов и Алексей Карцев.

Отталкиваясь от собранных отделом студенческой молодёжи ЦК ВЛКСМ материалов, работавший в другом отделе ЦК комсомола – в отделе пропаганды – Иван Кириченко стал готовить за подписью главного комсомольца страны Александра Шелепина обстоятельный доклад уже для ЦК КПСС. В машбюро этот документ отпечатали 7 мая 1957 года. Начинался он очень грозно.

«Факты говорят о том, – говорилось в нём, – что этот институт по существу превратился в рассадник эстетства, антисоветских и оппозиционных настроений к политике Коммунистической партии, к нашей советской действительности» (РГАСПИ, ф.м. – 1, оп. 46, д. 199, л. 3).

В подготовленном аппаратом ЦК комсомола документе сообщалось, что год назад отделы ЦК комсомола уже обращали внимание дирекции Литинститута на нездоровые настроения среди части студенчества и даже на их антисоветизм, не говоря уже о пьянках и бытовой распущенности. Но с тех пор ситуация в вузе стала ещё хуже. Соответственно и меры теперь предлагались самые жёсткие. Вывод был таким:

«ЦК ВЛКСМ считает дальнейшее существование литературного института нецелесообразным. На базе института следует иметь постоянно действующие литературные курсы».

А на эти курсы, как полагал комсомольский вожак, следовало принимать слушателей исключительно по рекомендациям партийных и комсомольских органов.

Шелепину оставалось подписать заготовленный текст и направить его секретарю ЦК КПСС Екатерине Фурцевой. Но тут к нему просочилась информация, что, видимо, накануне назначенного на середину мая 1957 года пленума Союза писателей СССР с литературными генералами встретится лидер страны Никита Хрущёв. По своим каналам он узнал, что Кремль поручил подготовку этой встречи не Фурцевой, а другому секретарю ЦК – Дмитрию Шепилову, который, к его неудовольствию, как раз поощрял либеральные тенденции в художественных кругах. Не зная, что Шепилов мог бы перед возможной встречей с писателями насоветовать первому лицу партии, Шелепин решил пока не высовываться.

Впрочем, долго ждать не пришлось. Встреча Хрущёва с литературными генералами состоялась 13 мая. Партийный вождь затронул на ней и тему недавних венгерских событий. «Надо было бы, – заявил он, – троечку писателей из клуба писателей Будапешта посадить в тюрьму». Мол, тогда бы и никакого восстания в Венгрии не случилось. А Шелепин считал точно так же.

Сразу после встречи Хрущёва с инженерами человеческих душ комсомольский вождь вызвал к себе Кириченко и дал срочное задание к уже подготовленной записке о Литинституте как рассаднике эстетства сочинить сопроводительное письмо на имя Фурцевой. Пакет документов с предложениями о закрытии творческого вуза должен был уйти в ЦК КПСС 14 мая. И тут кто-то Шелепину шепнул, что Хрущёв, хоть и много что болтает на разных встречах, но вообще-то никого разгонять не планирует, наоборот, дал отмашку на создание новой структуры – Союза писателей России. Ему намекнули, что будет ещё одна высокая встреча, но уже в более широком составе. А на новой встрече – она состоялась уже 19 мая – Хрущёв, с одной стороны, крепко вдарил по беззащитной Маргарите Алигер, которая когда-то воспела Шелепина аж в стихах, а с другой – всех главных литгенералов крепко поддержал (а они, между прочим, всегда выступали за сохранение Литинститута).

Частично Шелепин взял своё через месяц. Воспользовавшись кампанией по осуждению объявившейся антипартийной группы, к которой Кремль подверстал также и Шепилова, он 22 июня 1957 года на пленуме ЦК КПСС вернулся к вопросу о творческом вузе.

«Меня подмывает сказать о московском литературном институте, – признал он, – в котором собралось немало стервецов».

И дальше Шелепин обрушился на одного из руководителей отдела культуры ЦК КПСС Бориса Рюрикова.

«Но Рюриков, – заявил он, – палец о палец не ударил для исправления положения в институте, потому что там сидит его дружок – директор института Озеров».

Вот это выступление главного комсомольца страны на пленуме ЦК КПСС многое и решило. Литинститут остался, его разгонять не стали, но директора вуза Озерова с работы сняли.

Уже на склоне лет Озеров так объяснял причины своего увольнения:

«Будучи директором Литинститута, я зачислил на отделение переводчиков с литовского языка несколько евреев, за что пришлось поплатиться своим постом» («Вопросы литературы». 1996. № 6. С. 329).

Но это не так. Озерова сняли за то, что один из студентов публично крайне негативно отозвался о коммунистах (и это ещё мягко сказано: он призывал их вешать!).

К слову, Озеров потом никуда не пропал. Рюриков вскоре его пристроил в Институт мировой литературы, а в последующем помог ему стать главным редактором журнала «Вопросы литературы».

Однако нового директора литературного института власть быстро подобрать не смогла. Временно исполнять обязанности руководителя вуза она предложила Ивану Серёгину. А у нас часто временное оказывалось постоянным. И в итоге Серёгину вменили организацию серьёзной чистки в вузе.

Я нашёл в архивах отчёты. Вот фрагмент справки, касающийся студентов. Читаем:

«С 1 июля 1957 г. по 10 марта 1959 г. по разным причинам было отчислено 14 человек. Из них четверо отчислены по творческой несостоятельности и академической неуспеваемости: В.Кучуро, Л.Фофанова, А.Клюшин, М.Синельникова. Все они работают: Кучуро – в Сибири, Фофанова – в Таджикистане, Клюшин – в Казани, Синельникова – в Новочеркасске.

Пять человек были восстановлены через некоторое время после отчисления: К.Рощин, С.Ангабаев, Ю.Мориц, Миль, Д.Маркиш (последний в марте был снова отчислен за недостойное поведение). Двое – Ю.Смышляев и Л.Щеглов, отчисленные за систематические нарушения дисциплины, до сих пор не восстановлены. Щеглов работает в Ярославле, Смышляев работает в Москве, на строительстве. Из четырёх, отчисленных в марте с.г. за недостойное поведение, один – В.Трунин был восстановлен через две недели, после того как собрание курса, учитывая его чистосердечное раскаяние, поручилось за него. Трое: Р.Оспанова, Б.Ахмадулина и Д.Маркиш пока нигде не работают. Оспанова уехала в Казахстан, Ахмадулина и Маркиш живут в Москве» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 785, л. 24).

Полетели и головы многих преподавателей. В одном из отчётов начальство отметило:

«В частности, была укреплена кафедра Советской литературы. Были освобождены бывший завед. кафедрой проф. П.Новицкий и преподаватели кафедры Т.Трифонова и А.Турков. Были привлечены доцент В.Друзин, возглавивший кафедру, и проф. М.Пархоменко. Был освобождён от чтения курса теории стиха И.Сельвинский, продолжающий работать в институте в качестве руководителя творческого семинара. Освобождён от руководства творческого семинара М.Светлов. В качестве новых руководителей творческих семинаров приглашены: В.Розов, К.Зелинский, И.Мичаров.

Неудовлетворительно работает кафедра марксизма-ленинизма. Некоторые лекции читаются на низком уровне, работники кафедры занимаются склоками, воспитатели показывают дурные примеры вместо воспитания коммунистической морали. Критика в адрес кафедры, не раз раздававшаяся со стороны руководства института и партийной организации, не помогла. В настоящее время заканчивает обследование кафедры комиссия Министерства Высшего образования СССР, которая установила, что руководитель кафедры тов. Ишутин со своими обязанностями не справляется. В соответствии с выводами комиссии кафедра будет укреплена» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 785, л. 25).

В начале 1958 года Литинститутом вновь занялся Советский райком партии. Но теперь настрой партаппаратчиков был очень и очень решительный: всех наказать, многих уволить и всё такое прочее.

Бюро райкома состоялось 22 января 1958 года. Первоначальный проект постановления носил очень жёсткий характер. Цитирую первую половину преамбулы:

«Бюро РК КПСС отмечает, что истекший год в Литературном институте им. Горького был годом острой идеологической борьбы. В Литературный институт проникли отражения ревизионистских взглядов и теории аполитичности искусства и литературы. В то время как основная масса студентов является идейно-устойчивыми, у отдельных из них появились идеологические шатания и нездоровые настроения. Наряду с хорошими произведениями поэзии и прозы, студентами института были написаны произведения, искажающие советскую действительность (Курлат, Мориц, Рощин, Ахмадулина, Панкратов, Харабатов, Арбузова и др.).

Руководство института (бывш. директор т. Озеров) не вело должной борьбы с нездоровыми настроениями среди этой части студентов и поддерживало многих из них.

В институте низка учебная дисциплина студентов. В первом полугодии прошлого и этого учебного года студентами пропущено свыше 4000 часов без уважительных причин. Недисциплинированность некоторых студентов во время занятий выходит за пределы соблюдения элементарных правил поведения в стенах учебного заведения.

Понизилась успеваемость студентов. В весеннюю экзаменационную сессию из 134 сдававших экзамены – 13 студентов, в том числе 8 комсомольцев и 1 член КПСС, получили неудовлетворительные оценки.

Слабая учебная дисциплина и снижение успеваемости говорят о слабой политико-воспитательной работе среди студентов.

Занимая правильную позицию в идеологической борьбе и в отношении недостатков учебно-воспитательной работы в институте, партбюро недостаточно решительно боролось с нездоровыми явлениями в жизни института и не доводило до конца своих решений.

Нездоровые настроения студентов в значительной степени объясняются идеологической неустойчивостью некоторых заведующих кафедрами (Новицкий, Мотылева, Кирпотин) и руководителей творческих семинаров (Исбах, Светлов, Сельвинский, Евгений Сурков и др.)» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 59, лл. 15, 15 об.).

Но это уже было чересчур. Критика конкретных недостатков Литинститута перешла в огульные обвинения знаменитых литераторов. Поэтому руководители отдела культуры ЦК КПСС Дмитрий Поликарпов и Борис Рюриков письменно выразили своё несогласие с подходами и оценками Советского райкома партии. 3 марта1958 года они направили партруководству свои возражения. Партаппаратчики сообщили:

«Предъявление огульных обвинений вместо конкретной критики недостатков отдельных литераторов и помощи в их преодолении является неправильным, несоответствующим указаниям о работе с творческими кадрами.

Считали бы необходимым поручить МГК КПСС:

а) обратить внимание Советского райкома КПСС на неправильность огульного предъявления политических обвинений значительной группе литераторов, в большинстве своём коммунистов;

б) предложить бюро РК КПСС пересмотреть своё постановление относительно политических обвинений, предъявленных к писателям Сельвинскому, Светлову, Суркову и другим и внести в него необходимые исправления, сообщив об этом партийному собранию Литературного института» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 59, л. 14).

Фурцевой пришлось не в меру ретивых коллег из Советского райкома поправить.

А теперь зададимся вопросом: были ли у дирекции Литинститута на тот момент возможности кардинально изменить ситуацию к лучшему? Или она объективно ничего не могла сделать?

Повторим: многое тогда в этом вузе упиралось в отсутствие квалифицированных преподавательских кадров. Хорошие учёные и авторитетные писатели не шли работать в Литинститут в основном по двум причинам: первая – низкие зарплаты, вторая – скандальная репутация вуза.

Но летом 1958 года у Союза писателей и у дирекции Литинститута появилась возможность заманить в вуз нужные кадры с помощью жилья. В это время строители заканчивали отделку нового семиэтажного дома по адресу ул. Руставели, 11/9, одна часть которого изначально должна была стать студенческим общежитием, а вторая уйти под квартиры для профессуры. Предполагалось, что отдельных квартир будет не меньше сорока. И как литначальство распорядилось этим богатством?

28 июля 1958 года первый секретарь Союза писателей СССР Алексей Сурков сообщил в ЦК КПСС, что, «учитывая необходимость закрепления на работе в Литературном институте наиболее квалифицированных научных и творческих работников», хотел бы отдельным персонажам «создать удовлетворительные бытовые условия». К таким относятся:

«Вашенцев С.И. – заведующий кафедрой творчества, член Союза писателей, автор 25 книг рассказов и повестей.

Друзин В.П. – заведующий кафедрой советской литературы, доцент, кандидат филологических наук, член Президиума Правления Союза писателей. Одновременно является и.о. редактора «Литературной газеты».

Зарбабов М.Н. – доцент, кандидат философских наук. Заканчивает докторскую диссертацию. Является секретарём партийного бюро.

Исбах А.А. – доцент, кандидат филологических наук, член Союза писателей СССР, специалист по зарубежным литературам.

Ишутин М.И. – заведующий кафедрой марксизма-ленинизма, доцент, кандидат экономических наук.

Коваленков А.А. – ст. преподаватель, член Союза писателей СССР, автор многих книг стихов и песен, работает в Институте более 10 лет.

Серёгин И.Н. – директор Литературного института, доцент, кандидат филологических наук, автор ряда печатных работ. Жена И.Н. Серёгина также является научным работником, кандидатом наук.

Сидельников В.М. – профессор, доктор филологических наук, автор многих книг и учебников» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 43, д. 151, л. 277).

Одновременно Сурков попросил две квартиры выделить профессору Литинститута Михаилу Пархоменко и доценту Валерию Дементьеву, которые на тот момент не имели московской прописки. И ещё две квартиры Сурков предлагал отдать заместителю главного редактора недавно созданной газеты «Литература и жизнь» Евгению Осетрову и замглавреда журнала «Москва» Ивану Шевцову, которые с Литинститутом никак связаны не были.

С человеческой точки зрения всё понятно. Перечисленные Сурковым люди действительно нуждались в жилье. И им, конечно, следовало помочь. Но почему это обязательно надо было делать за счёт Литинститута? Союз писателей и так получал много квартир от Моссовета. Построенный же на улице Руставели дом, безусловно, следовало использовать прежде всего в интересах Литинститута. Ради получения квартиры в то время в Литинститут готовы были перейти многие ведущие учёные из МГУ и других элитных вузов. Но литгенералитет заботился в первую очередь о своих личных благах и о благах нужных им людей. И всё это происходило на глазах студентов.

Естественно, несправедливое распределение квартир в специально построенном для нужд Литинститута доме вызвало скандал. Наверное, в другой ситуации чиновники нашли бы способы, как погасить недовольство обиженных преподавателей. Но вскоре на эту ситуацию наложилось другое ЧП: возникла история с присуждением кумиру большой группы литинститутовских поэтов Борису Пастернаку Нобелевской премии.

По приказу высокого начальства Иван Серёгин должен был организовать в вузе кампанию по единодушному осуждению крупного русского художника. Но несколько студентов отказались подчиниться требованиям дирекции Литинститута и заявили о своей солидарности с опальным поэтом.

30 октября 1958 года Серёгин вынужден был на заседании партбюро вуза заклеймить группу поддержки Пастернака позором. По его докладу в постановление записали:

«…партбюро и актив возмущены поведением некоторых студентов нашего института (Панкратова, Харабарова, Ахмадулиной), которые поддерживали связь с Пастернаком, разделяли его взгляды на наше общество и литературу и пытались распространять их среди студентов. Несмотря на критику и неоднократные предупреждения и предоставленную им в течение двух лет возможность исправиться, они на деле остаются до сих пор на прежних позициях, что наглядно выявилось в период общего возмущения присуждением политическому ренегату и эмигранту Пастернаку Нобелевской премии» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 59, л. 200).

Кроме того, отдельным пунктом партбюро рекомендовало кафедре творчества и комитету ВЛКСМ «выяснить идейно-творческие позиции студентов, которые недостаточно проявляют себя в коллективе (Воронель, Флоров, Шаферан, Жданов, Андрочников, Бжезовский и другие)».

Но Серёгин был уже стреляным воробьём. На его глазах власть боролась с космополитами, разоблачала любителей борделей, изгоняла сторонников венгерских бунтарей. Поэтому он понимал, что заклеймить группу студентов за поддержку Пастернака – это мало. Более высокое начальство вполне могло за этих студентов наказать и его самого. И Серёгин сделал финт ушами: он свалил почти всю вину за состояние дел в Литинституте на руководство Союза писателей СССР. По его настоянию в одно из постановлений партбюро вуза было вписано следующее:

«…правление Союза писателей СССР не оказывает должной поддержки Институту в решении ряда важнейших вопросов, а порой мешает идейной борьбе, которую ведёт партийная организация, дирекция и общественность института».

В подтверждение этого были приведены два примера. Первый: дирекция Литинститута в своё время исключила «за недисциплинированность и творческую несостоятельность Мориц, Милю». А литгенералы их восстановили. Дирекция отказала в выделении квартиры в новом доме преподавателю С.Бабенышевой, а литначальство выписало ей ордер.

В этот момент в завершающую стадию вступила подготовка к учредительному съезду писателей России и организационному оформлению Союза писателей РСФСР. Во властных структурах понимали, что разные литературные группировки наверняка попытаются использовать трибуну съезда для укрепления своих позиций и для ослабления влияния своих оппонентов и соответственно будут в своих целях обращаться к положению дел в Литинституте. Так оно и случилось.

Первым о плохой подготовке студентов вуза на съезде заговорил критик с умеренно либеральными взглядами Виктор Перцов, который уже много лет был близок к Агитпропу ЦК.

«Мне представляется, – признался он, – что не совсем хорошо преподают в Литературном институте, не готовя наших литераторов к пониманию изменения и эстетических задач в связи с громадой нового, которая движется на нас, с выражением нового содержания, нового мира.

На минуту остановлю ваше внимание на одном молодом литераторе. Важно, что он человек молодой, способный поэт, – заинтересовал он, правда, читателя как прозаик, – это Владимир Солоухин. Ему настолько тошно от всяких проб, из которых значительная часть была неудачной, что он готов действительно приравнять (в этом нет ничего удивительного) стиль Твардовского к стилю Некрасова, не понимая того, что Л.Н. Толстой называл в искусстве «чуть-чуть». Иногда молекулярное изменение привычных форм и изобразительных средств перекрывает ранее сделанное новой интонацией. Твардовский – поэт советской эпохи, и я всегда расслышу его строку, которая могла быть создана только сегодня. Если этого нет, то это плохо. И важно то, что это новое есть.

Тов. Солоухин выступил в предсъездовской трибуне в «Литературной газете», он радуется, что у современных поэтов господствует «каноническая стихотворная форма». Нет такой одной общей формы. Плохо обучают в Литературном институте, если не готовят молодых литераторов к новому изменению в жизни, которое глядит на нас из каждой строки замечательных тезисов доклада товарища Н.С. Хрущёва и потребует неминуемо поисков новых изобразительных средств. Плохо готовят, потому что если бы готовили хорошо, то напомнили бы, что именно тот самый Некрасов, который действительно гениален, изумителен, двинул поэзию дальше Пушкина. На гражданской панихиде по Некрасову, как описывает Достоевский, раздался голос: «Он выше Пушкина!». Именно в этом заслуга Некрасова, и мы идём от него».

Часть влиятельных писателей охранительного толка уловила в Литинституте не только ревизию учебных программ, но и кадрового состава. И у консерваторов не было уверенности, что эта чистка не затронула бы их самих. А так вполне могло бы случиться: из института бы вылетели не ревизионисты всех мастей или сторонники авангардных течений, а самые что ни на есть кондовые реалисты. Чтобы не допустить такого, после Перцова слова на съезде стал добиваться Александр Коваленков.

У этого поэта были две задачи. Первая: создать впечатление, будто Литинститут сам очень хорошо справился с обнаруженными в его рядах незрелыми студентами и быстро изжил «харабаровщину», которую пытались насаждать в этом вузе два молодых доверчивых, но малокультурных сочинителя – Иван Харабаров и Юрий Панкратов, попавшие под тлетворное влияние Пастернака. И вторая задача: перевести возможную критику с охранителей на либералов. Про себя Коваленков на съезде походя сказал: ну да, просмотрел ошибки в отдельных стихах некоторых своих семинаристов, но когда увидел эти ошибки, сразу соответственно на них прореагировал. А все ли преподаватели Литинститута так поступили? Не все. И Коваленков прямо на съезде указал на Сельвинского, чьи благие намерения, по его мнению, вступили в бой с традициями русской поэзии. Он обвинил старого мастера в снабжении студентов «заведомо негодным, не действенным оружием».

Коваленков своим выступлением как бы намекал литературному начальству: если уж и соберётся оно проводить чистки в творческом вузе, то их следовало начинать с Сельвинского, но они не должны были затрагивать охранителей.

Однако такие вещи, как кадровые чистки, тогда решали не литературные генералы, а прежде всего партийные инстанции. А они затевать сразу после скандала с Пастернаком новое громкое дело, уже связанное с Литинститутом, опасались.

Смотрите, как прореагировала на внесённую перед съездом писателей России записку секретаря партбюро Литинститута М.Зарбабова секретарь ЦК КПСС Екатерина Фурцева. Она адресовала её в отдел культуры ЦК. Вот резолюция Фурцевой:

«тов. Ярустовскому Б.М. Прошу Вас разобраться и дать предложения» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 59, л. 199).

Почему Фурцева поручила это дело именно Ярустовскому? Он ведь курировал в ЦК вопросы, связанные с музыкальным искусством. А дело в том, что в конце 1958 года в аппарате отдела культуры ЦК произошли существенные кадровые перестановки. Борис Рюриков получил новое назначение – на этот раз в Прагу, в редакцию журнала «Проблемы мира и социализма». На его место замзавотделом культуры руководство ещё никого не подобрало. А возглавлявший сектор литературы Владимир Баскаков получил другой сектор – кино.

Курировавшая Литинститут инструктор ЦК Нина Трифонова предложила Ярустовскому примирить литгенералитет с дирекцией вуза. Под её давлением секретарь Союза писателей СССР Василий Смирнов публично сознался в том, что не раз в отношении дирекции Литинститута перегибал палку. Аналогичное признание сделал и Михаил Зарбабов. Он согласился с тем, что партбюро института не всегда поднималось выше ведомственных историй. Обе стороны в итоге пообещали руководству отдела культуры ЦК больше не воевать друг с другом и наладить тесное взаимодействие.

Первыми достигнутое перемирие нарушили литгенералы. Они вскоре направили в Литинститут свою комиссию. Два её члена – консультанты правления Союза писателей СССР Владимир Аникин и Александр Плешков почти весь март подробно изучали работу поэтических семинаров Василия Захарченко и Александра Коваленкова. А надо заметить, что оба эти мастера считались в институте самыми убеждёнными коммунистами, которые первостепенное внимание на своих занятиях уделяли как раз идейности, а уже потом смотрели на художественные стороны написанных их подопечными произведения. Но даже у этих высокоидейных преподавателей проверяющие нашли массу недостатков.

В своём заключении по итогам изучения работы двух поэтических семинаров Аникин и Плешков отметили:

«Прежде всего обращает на себя внимание низкий теоретический уровень обсуждения произведений студентов. Этот недостаток обнаружился на обоих семинарах, хотя они и весьма различны. Большинство студентов не умеет глубоко разбирать произведение в тесной взаимосвязи жизненного содержания и формы, не умеет аргументированно подтверждать своё мнение о достоинствах и недостатках анализируемого произведения. Нередко их критика носит эмоционально-вкусовой характер, она поверхностна, сводится к мелким и частным замечаниям.

По-видимому, на академических лекциях студенты ещё не получают достаточной теоретической подготовки и конкретного опыта анализа художественных произведений. Если можно судить на основании посещения двух семинарских занятий, то и руководители семинаров слишком мало способствуют повышению теоретического уровня обсуждения.

Прямо связан с этим и такой крупный недостаток творческих семинаров как совершенное отсутствие общего типового плана для всех семинаров, в котором предусматривалось бы рассмотрение важнейших компонентов художественного произведения: композиции, пейзажа, характера, сюжета, языка и др. – на основе разбора классических литературных образцов.

Фактически семинары заняты лишь обсуждением произведений самих студентов, что глубоко неверно по существу и снижает общий теоретический уровень обсуждений» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 785, лл. 39, 40).

Как можно было исправить это? Аникин и Плешков предложили:

«1) Ввести общий типовой план работы всех семинаров, включив в него рассмотрение основных компонентов художественного произведения, посвящать этому специальные занятия в семинарах.

2) В учебном плане Института увеличить число часов, отводимых на углублённый разбор и анализ лучших литературных образцов. Предусмотреть в плане специальные творческие семинары и специальные курсы по отдельным писателям, отдельным произведениям и отдельным проблемам художественного мастерства.

3) Поставить перед Союзом писателей вопрос о привлечении виднейших критиков и литературоведов к скорейшему созданию полноценных учебников и учебных пособий по теории литературы, в частности, поэзии» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 785, л. 41).

Но более всего проверяющих опечалило отсутствие у большинства студентов серьёзного жизненного опыта. Студенческая жизнь, по их мнению, не давала молодым ребятам материала для постановки важных проблем и вопросов. Даже в самых ярких работах выпускников, скажем у Дмитрия Блынского, они не нашли связь с современностью. Поправить это дело, считали литфункционеры, могли бы регулярные поездки студентов по стране и прохождение ими производственной практики на предприятиях.

Аникин и Плешков в своём заключении подчеркнули:

«В обучении и воспитании студента исключительно большое значение имеет организация творческой практики, которая помогает начинающему поэту сохранять и укреплять связь с жизнью, возобновлять и обогащать запас своих жизненных впечатлений. Когда у начинающего поэта хорошо складывается его творческая практика, то и стихи его получают жизненную основу, пронизанную духом современности. Студент-дипломант Г. Фролов, приехавший из Сибири и всё время интересовавшийся ею, во время учёбы неоднократно ездил на время каникул туда же (на Братскую ГЭС, в геологические экспедиции и пр.). Тема Сибири стала темой его дипломной работы – сборника стихов «Ока-Сибирячка». Студент-дипломант Артур Корнеев – сам из рабочих – работал на Сталинградском заводе и творческую практику проходил здесь же. Рабочая тема стала органической для Корнеева и позволяла ему определиться как оригинальному поэту.

Очень показателен пример со студентом Геннадием Айги (Лисиным) из Чувашии. В его творчестве раньше были идейные срывы. Ему порекомендовали вернуться в родное село. Прожив там год, он возвратился в институт и представил в качестве диплома оригинальные, свежие и душевно здоровые стихи о людях чувашского села.

Надо строить творческую практику поэта так, чтобы она соответствовала его биографии, творческим склонностям и интересам надо увеличить время, отводимое на творческую практику, используя самые разные её формы» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 785, л. 43).

Но Аникин и Плешков никогда ничего не решали. Это были рядовые литфункционеры. Все ждали, какой вердикт вынесет председатель комиссии Арфо Петросян. А это была ещё та тётенька. Она много лет курировала в Агитпропе ЦК Союз писателей и всех пыталась держать в ежовых рукавицах. После войны её перевели в Комитет по делам искусств. Но она и там всем давала прикурить. Как литчиновники обрадовались, когда её в 1951 году из партаппарата сплавили в Институт мировой литературы. Однако литфункционеры рано радовались. Она продолжила влезать во все дела, связанные с Союзом писателей, и везде видела происки ревизионистов всех мастей и по каждому чиху сразу бежала в ЦК, где почти всегда находила полное понимание у секретаря ЦК КПСС Петра Поспелова.

Так от Арфо Петросян пришла к выводу, что в Литинституте всё было очень и очень плохо и в нём следовало кардинально менять. И свои выводы она сообщила не руководству Союза писателей, которое и направляло её в Литинститут, а сразу секретарю ЦК КПСС Екатерине Фурцевой.

17 апреля 1959 года Петросян доложила:

«Каким-то образом, в силу ещё невыясненных обстоятельств единственный в Советском Союзе Литературный Институт по подготовке творческих работников оказался в руках кучки малообразованных, и к тому же сомнительных в моральном отношении людей (Налдеев, Зарбабов, Таран-Зайчиков, Серёгин и др.).

Союз писателей числится хозяином Института лишь номинально, он не имеет реального веса в судьбе этого учреждения. Мне, например, известно, что неоднократные справедливые указания А.А. Суркова о необходимой перестройке работы Института не только саботируются Институтом, но и открыто третируются вышеназванными лицами. Но не в этом только дело. Всякая мысль о перестройке работы Института встречает настороженное, враждебное отношение со стороны руководящего ядра Института. Нам всячески внушают мысль о том, что Институт на подъёме, что его не надо трогать, что критические мысли об Институте исходят, якобы, лишь от нигилистов и ревизионистов.

Положение усугубляется тем, что руководящее ядро Института в своём неправильном поведении опирается на поддержку работников Советского райкома КПСС и невмешательство работников МГК КПСС.

Что даёт мне повод выразить сомнение относительно правильности действий некоторых работников РК и МГК КПСС по отношению Литературного Института Союза писателей.

1. Когда коммунисты подняли вопрос о том, что поставленный во главе партбюро Института тов. Налдеев не может быть утверждён в этой должности, так как широко известны неблаговидные факты о его моральной неустойчивости, секретарь райкома тов. Тужилкин позвонил в Институт мировой литературы тов. Зиминой и внушал ей мысль о том, что следовало бы смягчить оценку об известных в парторганизации ИМЛИ (где будучи аспирантом в одно время состоял Налдеев) фактах морального разложения, к которым имел причастие Налдеев вместе с Еголиным и Петровым.
2. Когда стали известны факты о злоупотреблениях и нарушениях, допущенных дирекцией и партбюро (Серёгин, Зарбабаев) при распределении квартир, свидетельствующих о невысоких моральных качествах этих людей, райком снова выступил в роли покровителя – слегка пожурил виновников и ограничился этим.
3. В МГК КПСС поступило письмо руководителя кафедры марксизма-ленинизма коммуниста Ишутина М.И. о порочной обстановке, царившей в Институте, о злоупотреблениях, зажиме критики, о низком уровне работы и т.д. В этом письме, в частности, говорится о фактах незаконного получения денег членами партбюро Зарбабовым и Таран-Зайчиковым. Из МГК письмо было переслано в райком, а оттуда передано в партбюро, т.е. тем лицам, которые обвиняются в этом письме.
4. В Институте царит обстановка с одной стороны окрика, запугивания, и с другой стороны – политической пассивности и равнодушия, маскирующие в известной степени нигилистические настроения у части молодёжи.

У меня создалось тяжёлое впечатление от ознакомления с некоторыми сторонами жизни этого Института. Мне кажется, что для коренного решения вопроса необходимо вмешательство ЦК КПСС» (РГАНИ, ф. 5, оп. 36, д. 90, лл. 83–85).

Петросян, по сути, настаивала на новой чистке как в руководстве Литинститута, так и среди студентов. Но руководство Союза писателей ведь посылало её с проверкой в вуз не для этого. Оно-то хотело всего лишь попугать дирекцию Литинститута – чтобы оно впредь не жаловалось на писательское начальство в ЦК. А теперь что получалось? По сути, Петросян обвиняла во всех смертных грехах не только Серёгина. Она бросили тень и на весь секретариат Союза писателей СССР, который допустил упадок творческого вуза.

Сурков был в шоке. На 22 апреля 1959 года он созвал первый секретариат СП СССР и попросил Петросян объясниться.

Петросян охотно прокомментировала итоги проверки Литинститута. Она выделила восемь вопросов и по каждому из них дала конкретные предложения.

Начала Петросян с контингента студентов. Имевшийся состав обучавшейся в вузе молодёжи её не устроил. Она призвала к пересмотру требования к абитуриентам. По её мнению, все желавшие учиться в Литинституте должны иметь рекомендации местных отделений союза писателей, в которых непременно давалась бы развёрнутая оценка литературных способностей соискателей, стаж практической работы и обладать подготовкой в объёме средней школы.

Особые требования Петросян предъявила к учебным программам.

«Необходимо перестроить курс истории литературы, – заявила она, –  с тем, чтобы дать студентам сжатую и чёткую картину закономерности развития русской литературы, литератур народов СССР, литератур Западной Европы, стран Востока и Америки.

Кафедра творчества должна быть коренным образом перестроена с тем, чтобы она обеспечила изучение основных проблем теории литературы, в частности, проблем художественного метода социалистического реализма, вопросов своеобразия развития жанров, стиля и творческого своеобразия в литературе.

Изучение вопрос мастерства должно быть построено главным образом на образцах художественного творчества крупнейших мастеров мировой литературы. Разбор сочинений студентов необходимо в значительной степени вынести за рамки учебного плана, создав в Институте систему литературных консультаций, с привлечением к этой работе опытных писателей и литературоведов.

Необходимо включить в программу Института, помимо основных и обязательных предметов, как-то: теория и история литературы, марксистско-ленинская философия, и изучение языков, – также цикл лекций по важнейшим экономическим и политическим проблемам строительства коммунизма в СССР, о крупнейших достижениях мировой и советской науки и техники, об исторических узловых моментах соревнования двух систем, о национально-освободительном движении в колониальных и полуколониальных странах, и т.д.» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 78, л. 101).

Выделим ещё пункт о творческой работе студентов. Предложения Петросян в этой части сводились к реорганизации кафедры творчества в кафедру художественного мастерства, и к созданию отдела творческой консультации.

С большинством данных Петросян рекомендаций о перестройке учебной работы в Литинституте руководители Союза писателей были в целом согласны. Неприятие у литначальства вызвало то, как Петросян оценила внутреннюю обстановку в вузе. По мнению Петросян, в Литинституте обострилась групповая борьба и усилились националистические и антисемитские тенденции. Вину за это она возложила в том числе и на парторганизацию Литинститута.

«Партийная организация там – своеобразная, – заявила Петросян. – Она состоит в значительной части из слушателей Высших литературных курсов, приехавших временно в Москву, которые не хотят утруждать себя и остаются равнодушными к делам партийной организации, затем часть, которая чувствует себя подчинённой начальству и часть начальства – т.т. Налдеев, Пухов, и др., которые держат в руках всю парторганизацию. Несомненно, что туда надо дать хорошего, честного партийного работника, который восстановил бы здесь партийные нормы поведения (А.А. Сурков: там сменяли кукушку на ястреба, сняв Зарбабова и посадив Налдеева)» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 785, л. 113).

Вот эти-то обвинения Петросян – в существовании в Литинституте групповщины, национализма и антисемитизма – более всего и возмутили литгенералитет. Ведь получалось, что, всё это зная, они это поддерживали. А это уже могло обернуться чисткой не только в дирекции Литинститута, но и среди литначальства. Тем более что через месяц должен был состояться третий съезд писателей.

Обеспокоенный литгенералитет попробовал прийти к какому-нибудь компромиссу. Но 22 апреля он ни о чём конкретном так и не договорился. Разговор было решено продолжить 29 апреля на следующем заседании секретариата Союза писателей СССР.

Повестку этого заседания сформулировали так: «О состоянии воспитательной работы в Литературном институте». Главный доклад сделал Серёгин. Он сразу взял агрессивный тон: мол, дирекция выявила всех инакомыслящих и всех из института выгнала, поэтому к ней никаких претензий быть не могло. Но с таким подходом не согласились не только литгенералы, не согласилась и главная проверяющая вуз Петросян и даже часть преподавателей.

Какая полемика развернулась вокруг фигур Ахмадулиной и Евтушенко! Серёгин похвастался тем, что Ахмадулину он исключил из института, во-первых, за неуважение писательских авторитетов и, во-вторых, за аморальное поведение. Но Петросян поставила вопрос по-другому: а почему на кафедре творчества никто сразу Ахмадулину не осадил и не указал ей на бестактное поведение? Своеобразную позицию занял и поэт Ошанин.

«Ахмадулину, – заявил он, – надо вернуть в институт, дать ей возможность закончить образование».

Но одновременно Ошанин предлагал признать стихи Ахмадулиной «трактирной поэзией».

Потом выяснилось, куда клонил Ошанин. Ахмадулину он вспомнил только для того, чтобы, прикрывшись её именем, свести счёты со своими оппонентами на кафедре творчества. На этой кафедре давно уже под ковром велась среди преподавателей борьба. Скажем, Илья Сельвинский на своих занятиях больше внимания уделял тактовому стиху, а Ошанин напирал в основном на классический стих. Спор двух групп преподавателей носил вроде бы теоретический характер, но Ошанин обнаружил в нём политический подтекст. И если до поры до времени он в весьма витиеватой форме объяснял суть своих расхождений с Сельвинским, то на секретариате Союза писателей не удержался от прямых обвинений политического характера. Смотрите, как он подал последние исключения из вуза.

«Скажем, Ахмадулина или Мориц, которая была удалена из института не столько из-за антисемитских настроений, сколько из-за её сионистских настроений» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 785, л. 201).

И тут же под это дело ловко подверстывался наставник двух студенток – Сельвинский. Цель Ошанина была очевидна: добиться изгнания Сельвинского из Литинститута. Ранее ему в этом мешал Серёгин. Но, как считал Ошанин, теперь зашатался и сам Серёгин.

Кстати, 29 апреля писательское начальство также ни к каким конкретным решениям не пришло. Разговор продолжился 4 мая. К этому времени консервативно настроенная часть преподавателей Литинститута консолидировалась и на новом заседании секретариата попробовала перейти в атаку.

Тон задал Василий Захарченко, чей семинар до этого проверяли консультанты секретариата Союза писателей СССР Аникин и Плешков и в чьём семинаре несколько лет занимался один из главных смутьянов – Евтушенко. Приведу фрагмент его выступления:

«Я думаю, что Вы немножко нас обидели, тов. Петросян. Такие семинары как Смирнова, Захарченко, Архипова студенты любят.

Поговорите со студентами и поинтересуйтесь, почему вдвое больше людей ходят на эти семинары, чем на другие.

У меня был на семинаре ваш представитель. Я спросил его, понравился ли разговор и обстановка? Он ответил: очень хорошо. – А Вы бросаете реплику!

Я берусь защищать свои позиции, потому что у меня много выпущено студентов и есть кем гордиться.

Для чего Вам потребовалось в неясной и нечёткой форме обвинять Институт в случайных вещах, которые я не разделяю совершенно? Как можно говорить, что есть элементы нездоровых отношений. Спросите любого из работников института, есть ли у нас нездоровые отношения, и Вам ответят – нет.

Я захватил с собой старую записную книжку, которую храню полтора года случайно, потому что пошли разговоры о всех этих вещах. Я записывал высказывания студентов на широко известной поэтической дискуссии, на которой были рывки ревизионистской и нигилистической тенденции.

Мориц говорила, что полезность стихов определяется не съедобностью, не полезностью, а критерий стихов – хорошие или плохие. Пушкина мы любим потому, что изучаем с детства, что в стране 25 лет – это были старые страшные времена.

Харабаров говорил о том, что лучшие поэты нашего времени – Пастернак и Белый. Пора учиться у Белого. Лучшее изображение Ленина у Пастернака.

Ахмадулина выступала, что Пастернак и Цветаева – выдающиеся советские поэты. Поэзия должна радовать, а не передавать боль и страдание.

Но все эти разговоры, если и говорят о нездоровых отношениях, то дела давно минувших дней. Студенты правильно реагировали на них, а творческая кафедра тоже самое реагировала соответствующим образом.

Я не знаю, что мы обидели ли девочку Морис, которая пришла со школьной скамьи с засоренными мыслями и мы их прочистили? Или Харабарова, который сейчас поэт, недавно ездил со мной по Москве?

Зачем вытаскивать старые дела? У нас хорошая творческая обстановка.

Мне кажется, если комиссия делает выводы, делайте на фоне конкретных вещей, а не на полутонах. Иначе это может вызвать кривотолки» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 30, д. 755, лл. 24, 25).

Цель Захарченко была очевидна: не позволить либералам и перед третьим съездом писателей осуществить в Литинституте передел власти. А опасность такая была.

Свои планы либералы почти всю весну 1959 года обсуждали в Ялтинском Доме творчества. Под влиянием разговоров со своим окружением Константин Паустовский в начале мая продиктовал по телефону в Москву статью о своём видении ситуации в писательском мире. Пару абзацев он посвятил и Литинституту. Оценки старого мастера были очень жёсткими. Паустовский утверждал:

«В нынешнем его состоянии литературный институт вряд ли может воспитать подлинно социалистическую молодёжь. Достаточно того, что в институте на Высших литературных курсах были проявления шовинизма и антисемитизма. Тут тоже нужно вмешательство Союза писателей и ЦК комсомола, чтобы выяснить, как могло в стенах передового института возникнуть такое позорящее явление, совершенно дикое и нетерпимое в преддверии к коммунизму».

Но на самом съезде дискуссия о Литинституте не состоялась.

Съезд избрал новое писательское начальство. Вместо Алексея Суркова главным писателем страны делегаты избрали Константина Федина, который слыл мастером компромиссов.

Федин сам долгое время преподавал в Литинституте и поэтому о положении дел там знал не по чьим-то запискам. Он дал понять, что перемены в Литинституте будут, но не революционные, а эволюционные, и никаких кадровых чисток не будет.

Спустя три месяца после съезда, 25 августа 1959 года завотделом культуры ЦК КПСС Дмитрий Поликарпов и инструктор ЦК Николай Гей доложили руководству:

«А.Петросян (Москва) сообщает о неблагополучном положении в Литературном институте им. А.М. Горького, просил вмешательства.

А.Петросян – председатель комиссии, которая проверяла институт по поручению Секретариата Союза писателей СССР. В ходе проверки были выявлены серьёзные недостатки в деятельности дирекции и партийной организации, а также факты, компрометирующие руководство института.

Результаты проверки и предложения комиссии были заслушаны на заседании Секретариата СП СССР.

В настоящее время Секретариатом СП СССР подготовляются организационные предложения, которые будут рассмотрены в Отделе культуры.

Для проверки работы партийной организации института назначена комиссия МГК КПСС. В работе комиссии примет участие инструктор Отдела культуры.

Результаты проверки предполагается заслушать на бюро МГК КПСС.

Принимать дополнительные меры не требуется» (РГАНИ, ф. 3, оп. 36, д. 90, л. 88).

Комиссия же Московского горкома КПСС тоже ни на каких оргмерах настаивать не стала. И ситуация в Литинституте на какое-то время относительно нормализовалась. Пока не грянул новый взрыв…