Скоропись сердца

№ 2026 / 22, 05.06.2026, автор: Вера ЧАЙКОВСКАЯ

Художник прекрасный и книжку написал великолепную (Владимир Милашевский «Вчера, позавчера». – Л.: «Художник РСФСР», 1972)! Но меня покорило ещё одно важное обстоятельство, которое сближает мысли художника об искусстве с современной ситуацией. Милашевский не был критиком или теоретиком искусства, но так тонко и верно чувствовал «движение времени», что отметил ту «революцию», которая сотрясала искусство на грани веков (и уже вяловато, но продолжается в наши дни!). Коллизии удивительным образом повторяются!

 

Ему помогло разобраться в ситуации разнообразие полученного художественного образования. Сначала вполне традиционное обучение в Саратовском реальном училище, где рисование преподавал знаменитый Коновалов, учивший ещё Виктора Борисова-Мусатова и Павла Кузнецова, потом в Харькове учился у частных педагогов, которые за границей уже вдохнули воздуха «нового» модернистского искусства, потом обучался в Петербургской академии и в художественной студии, а также персонально у Бенуа и Добужинского, о которых он пишет в своей книге с любовью и пиететом. Вообще учился он очень своеобразно – брал только то, что соответствовало его внутренним устремлениям. Положим, авторскую свободу в рисунках у Бенуа, а у того же Добужинского позаимствовал не его художественную манеру, а полную невозмутимость при работе на «пленэре», в окружении глупо комментирующих рисунок зевак. Очень был проницательный, с талантливым глазом и рукой, которая могла запечатлевать тончайшие душевные нюансы. В графике это просто необходимо! Она, на мой взгляд, как-то ближе к сердцу, чем живопись.

 

 

Взгляните, как Милашевский необычно изобразил себя самого на автопортрете с альбомчиком и спичкой в руке, которую он тоже сделал «орудием производства», то её заостряя, то зажигая и гася, и только потом окуная в тушь (Автопортрет, 1931, бум., тушь, спичка). Какое сосредоточенное выражение лица, но понимаешь, что видимость суровости в любой момент может преобразиться в улыбку, подчас, правда, весьма ироничную. Контраст более энергично зачернённого лица – глаз, бровей, усов, – и лёгких тушевых «завихрений» волос и одежды привносит в портрет разнообразие внутренних состояний, их движение, а не монотонную неподвижность.

В ситуации разброда, когда «новаторские» течения – кубизм, абстракция, всевозможные придумки, уже почти отошедшие от пластического искусства, стремились подмять под себя всю классическую культуру, Милашевский сумел выбраться из возникшего лабиринта. Отверг не только искусство рутинно-академическое, но и «новое», внешне неслыханно свободное, порвавшее все связи со старым…

Недавно увидела по «Культуре» сюжет о молодом художнике-самоучке из глубинки, вероятно, не бесталанном, который рисует акварелью пейзажи вроде бы натурные, но по фотографии. Почему? Живёт в провинции, где кругом природа. Как можно отвергнуть творческую связь с живой природой, многовековой опыт «натурных» штудий, хотя бы как начальный этап? О любимых художниках не было сказано ни слова, видимо, он обходится «без предшественников», хотя ему с его снежными пейзажами хорошо бы посмотреть хотя бы Саврасова – мастера таких пейзажей. Вот и Милашевский пишет, что большинство модернистов не знало классического искусства, а ориентировалось только на авангардных современных им авторов. И тут ситуация во многом повторяется.

Милашевский увёл за собой талантливых художников-графиков, образовавших группу «13», ставшую неким «малым» прообразом возникшего в послереволюционном российском искусстве большого стиля – «поэтического реализма» (как я его называю, потому что название «социалистический реализм» даёт этому направлению вульгарно-социологический оттенок, с которым стараниями Михаила Лифшица уже в 30-е годы было покончено). По сути, он и его группа показали, как надо теперь писать, оставаясь в рамках реалистической образности (древнего принципа «подражания природе» – мимесиса), но обновив зрение, сделав его более острым, эмоциональным, отражающим ускоренное движение времени.

Сам он считал, что его техника быстрого рисунка тушью стала «полиграфическим лицом эпохи, её метой, визитной карточкой». В лучших, образцах его графики так оно и было.

Поразительные Милашевский оставил замечания о «левом» искусстве 20-х годов, которое «уже не имело ничего общего с живописью в прямом смысле этого русского слова», писал об авангарде «с заплетающимся шагом». Сокрушался об уверовавших в спасительность разрушения всех форм искусства. Как это похоже на процессы, происходящие в современном «радикальном» авангардном искусстве с его уходом от изобразительности в какие-то смежные виды искусства – театр, пантомиму, сеансы психотерапии, в световое и цветовое шоу. Все эти процессы Милашевский подметил уже при их возникновении!

Но о художнике лучше всего говорят его работы. Посмотрим же на работы! Писателям, думаю, будут особенно интересны его писательские портреты, которых больше сорока только в одной серии. С портретов должны были начинаться авторские книги Мандельштама, Бабеля, Павла Васильева… Какая, однако, у всех этих незаурядных авторов трагическая судьба!

 

 

Удивителен портрет Мандельштама (1932, бумага, тушь, спичка). Меня всегда поражало, что даже на «двойной» тюремной фотографии поэта есть какое-то умудрённое спокойствие и внутренний свет. В нескольких графических портретах Мандельштама, выполненных Милашевским, везде ощутима эта скрытая улыбка, которая утепляет колючесть и заострённость мелких тушевых линий лица и головы.

 

 

Два портрета Бабеля поражают своим различием. Первый открывал том с «Конармией» (1932) и после расстрела Бабеля в 1940 году уничтожался вместе с его книгами. Я бы сказала, что это не столько сам Бабель, сколько его «двойник», несколько «идиотический» военный корреспондент Лютов – с улыбочкой на устах, с круглыми очочками, сквозь которые все ужасы происходящего как бы не вполне виделись и осознавались. Но есть у Милашевского и другой Бабель, которого помогла найти девочка «с пухлыми губами» (её портрет на обороте рисунка) – Бабель доброжелательный, яркий, веселый, душа компании, которому и впрямь не место на первой странице «Конармии».

 

 

Совершенно замечателен портрет поэта Павла Васильева (1932, бумага, тушь, карандаш, спичка), в 1937 году расстрелянного в Лефортовской тюрьме за мнимое покушение на Сталина. Как и полагается российскому поэту, ему было 27 лет. Этот мгновенный рисунок карандашом, потом слегка подправленный «спичечными» тушевыми завитками и линиями, даёт образ необычайно живого, взрывного, внутренне подвижного человека, по-есенински склонного к эмоциональным эскападам.

 

 

Все три портрета погибших в застенках литераторов спонтанно-импровизационны и созданы за один сеанс, но оставляют в душе «долгое» эхо, очень запоминаются.

И ещё хочется показать портрет Корнея Чуковского (карандашная работа начала 20-х годов), где герой необычайно напоминает главного персонажа своего «Крокодила», и это не злой шарж, а весёлая и умная констатация автопортретности экзотического персонажа чудесного писателя, персонажа, который «по улицам ходил» и «по-турецки говорил».

 

 

А сколько ещё у художника интересных и запоминающихся иллюстраций, хотя, конечно, необходим тщательный отбор лучшего.

Лидин передавал слова Милашевского о том, что художник должен оставить хотя бы всего одну линию, но только свою. Нередко это важнее километровых полотен… Эта «одна линия» – причём, безусловно, своя – от графики Милашевского, конечно же, осталась! А его точные, глубокие и провидческие суждения об искусстве говорят о том, что всё это не только талант и «спонтанность», а укоренённое знание классической традиции, высокий профессионализм, помноженный на остроту и динамичность восприятия.