Сумел создать себе позу, уникальную и узнаваемую
Дмитрий Пригов, каким народ его не знал
№ 2025 / 45, 13.11.2025, автор: Даниил ДУХОВСКОЙ
5 ноября поэту Дмитрию Александровичу Пригову исполнилось бы 85 лет… Отыскивая совершенно другое, наткнулся на прозрачный файл с фотографиями Пригова. Это снимки моей работы с его автографами. Один из них датирован. Я взглянул на дату – как же давно это всё было! Тридцать пять лет назад. Вот честно, не собирался писать про Пригова, на каждый юбилей не наздравствуешься. Но фоточки нашлись, – а Дмитрию Алексанычу нравились мои фоточки — и подтолкнули, они могут.
Увлечение Приговым и его стихами, и, отчасти, его образом я пережил в подростковом возрасте. Как помню, прочитал, точнее услышал, что-то впервые в 1988 году, в мои 13 лет. Мы с братом очутились тогда в Ленинграде, где живёт наш папа, были у него дома, в прокуренной комнатушке на Староневском. Так совпало, что в этот же день, проездом, у папы оказались его младшие приятели, парень и девушка, филологи из Тарту, «ученики Лотмана». У меня в дневнике записано как их звали, да вот дневника сейчас под рукой нет, не могу посмотреть. Впрочем, молодого человека, припоминаю, звали, кажется, Кирилл. И вот этот кажется Кирилл замечательно читал стихи Пригова. А мы хохотали.
В 88-м приговские сочинения поразили неискушённого меня, слушание их было сродни приобщению к чему-то нелегальному и оттого волнующему. Читал Кирилл, разумеется, с машинописи. Типографских книжек Пригова ещё не существовало.
На следующий год появился альманах «Зеркала» с обширной подборкой стихов Дмитрия Александровича. Издан он был солидным тиражом 50 000 экземпляров. Сейчас такое сложно даже вообразить.
Судя по дате автографа на «Зеркалах», тогда же, в 89-м я увидел Пригова впервые вживую. «Даниилу Леонидовичу от Дмитрия Александровича. 18.XI.89» – гласит надпись на развороте, сделанная красивым почерком художника. Правда я совершенно не помню, где и при каких обстоятельствах эта встреча произошла.
Возможно, это случилось там же, где и более запомнившаяся мне встреча, состоявшаяся годом позже. Даже не годом, а чуть больше, чем через год – 14 января 1991. В районе метро «Академическая» и по сей день существует библиотека №175, в которой с перестроечных времён действовал литературный клуб «Образ и мысль» (говорят, что уже лет семь как не действует). Под эгидой этого клуба библиотека проводила вечера поэзии (и не поэзии), собирая авторов экзотичных и преинтересных. Место в те годы, в своём роде, было знаменитое, наверняка многие из культурной прослойки его помнят.
Но я отвлекся от Пригова. 14 января 1991 в упомянутой библиотеке состоялся его поэтический вечер. Это, между прочим, был день исторический. Накануне в Вильнюсе случилась кровавая провокация со штурмом телецентра, были убитые. Невзоров (иноагент и террорист) показал свой фильм «Наши». И 14 января «демократическая общественность» Москвы вывалила на Манежную, на митинг в поддержку прибалтийского сепаратизма. Таких митингов нынешнее молодое поколение и представить не может: кто-то утверждает, что было на площади полмиллиона человек. Кто-то говорит, что это брехня и было всего триста тысяч. Как не относись сейчас к той наивной околополитической активности, само зрелище такого людского моря впечатляет. И вот днём я бегал с фотоаппаратом и запечатлевал толпы на стогнах катящегося под откос Советского Рима, а вечером очутился в тёплой, уютной казённым уютом библиотеке, в окружении милых любителей поэзии (впрочем, вполне вероятно, что кто-то из них днём «выражал протест» в центре столицы).
Со мной вместе был свеже, на тот момент, обретённый друг по новой школе Женя К. Он, как и я, разделял увлечение стихами Пригова. Ещё при мне был фотоаппарат ФЭД с объективом 50 мм, а вдобавок к фотоаппарту – весомый, как автомат Калашникова, венгерский диктофон «Riporter-7», который нам с Женей К. выдали на только что созданном «Радио России», где мы были кем-то вроде стажёров, готовили репортажи для развесёлой программы Антона Понизовского НВП (каждый эфир аббревиатура расшифровывалась по-разному!).
Мы полностью записали этот вечер, почти два часа чтения на кассеты. Они у меня целы. Читает Пригов много, в том числе поэму «Могила Ленина» и сочинение «Тайные имена Брежнева, Суслова и Громыко». Тогда же была сделана одна из фотографий Дмитрия Александровича, которую вы видите в этом посте и фотография вашего покорного, слушающего Пригова с серьёзным видом. «Вы, наверное, аспирант?» – спросила меня в тот вечер какая-то старушка.
После выступления в соседней комнате для узкого круга состоялось интеллигентское чаепитие с тортом и печеньем. Мы с Женей подсели к Пригову, завязался разговор, который отчего-то поначалу свернул на тему футбола. Женя, в отличие от меня, был знатоком и болельщиком, а Пригов заявил, что своим появлением в искусстве обязан тому, что в детстве играл в футбол. Вратарём.
Вопросы мы задавали наивные, и, возможно, от этого Пригов отвечал вполне искренне и наговорил много интересного. Это футбольно-поэтическое интервью с Приговым осталось, оно записано на плёнку. Наверное, пришло время опубликовать.
В 1992-м, если не путаю год, в издательстве «Московский рабочий» (стиль!) вышла маленькая книжка приговского избранного «Слёзы геральдической души». И внезапно его сделалось очень много. Одно время столичная интеллигенция буквально разговаривала приговскими строчками, как когда-то разговаривала сентенциями из «Мастера и Маргариты», а ещё раньше – ильфопетровскими афоризмами.
Следующим местом частых встреч с Дмитрием Александровичем стал тогда только открывшийся музей скульптора Вадима Сидура в Новогиреево. Мой приятель по всё той же школе Серёжа Мазий был пасынком сидуровского сына Михаила, который директорствовал в музее. Одно время мы там дневали и ночевали, наша школьная компашка. Ну а Пригов всё время приезжал туда выступать. Конечно, невозможно сказать, что мы дружили: всё же поколения совершенно разные, да и были мы ещё неинтересно юны. Но поэт был неизменно приветлив и знал по именам нас всех.
Моя фотография, где Дмитрий Александрович читает стихи под сидуровским портретом Александра Исаевича как раз оттуда. «Это я вашими усилиями» написал он на обороте при следующей встрече.
А потом я подрос. Начинал писать сам, налился, как свойственно юности, самоуверенностью, отбросил прежние привязанности. Среди них и Пригов вытеснился куда-то на обочину сознания. Появился в жизни Эд Лимонов с его зверино-серьёзным отношением к литературной судьбе, ориентиры в искусстве я выбирал себе совсем другие. Постмодернизм, ирония, пост-ирония, концептуализм стали представляться мне мелкотравчатыми, по сути, мало чем отличающимися от творчества острословов с 16-й полосы Литгазеты. Сам себя я считал человеком достаточно ироничным и не видел в иронии как магистральном приёме чего-то особенного, достойного восхищения. «Это просто один из видов оптики, – важно утверждал я, – никак не могущий быть основным! А в крупных количествах ирония утомляет».
То, что стихи и затеи Пригова иронией вовсе не исчерпываются, я тогда не умел понять.
Так, без Пригова в моей жизни я прожил последующую четверть века. Некоторые его стихи, довольно много, я всё равно помнил наизусть, стихи-то отличные. Отличные хорошо запоминаются.
Ну а потом Пригов неожиданно умер. Он был всегда достаточно моложав, и я никогда не задумывался над тем, сколько ему лет. Смерть его была малоожидаема.
Вспоминаю, что по причине его кончины не состоялся дурацкий перформанс: куда-то Димитрия Александровича должны были заносить то ли в шкафу, то ли на шкафу. На какой-то этаж высотки ГЗ МГУ, кажется. Представляете, в шкафу или на шкафу, в 67 лет. Каждый развлекается, как хочет, но на мой вкус, это довольно уныло. Однако, «мир ловил его, но не поймал», летальным путём он избежал этой нелепости.
Сейчас моё отношение к Пригову и его роли в русской поэзии вновь изменилось. Оно уважительное и нежное. Он, безусловно, настоящий поэт. Достаточно локальный, очень на своём месте. Но поэт большой. И сумел создать себе позу («создай себе позу и придерживайся её» писал Хармс), уникальную и узнаваемую, это уже совсем немало.
Любил рассказывать, что происходит из балтийских немцев…
Действительно, позу себе Пригов создать сумел. Вот только стихи его – увы! – с настоящей поэзией и рядом не ночевали.
И да, много взято от Хармса, очень много. Но Хармс проживёт в литературе дольше, поскольку пришёл на это поле раньше Пригова.
А Пригову хватит и того, что он сам себе и напророчил:
Я б хотел послужить перегноем
Для грядущих осмысленных дней
Чтобы юноша некий достойный
Воспитавшись на почве моей
Чтобы юноша некий прекрасный
Не продавшись чужому рублю
Все осмыслил безумно и ясно
И сказал тем не мене: Люблю!
Другое дело, что юноши стихов не любят …
Ф.Н., согласен.
Перепевы.
Эстетической революции нет.
Продукт вытья мелкопоместных шавок.
Не более того.
Замечательные воспоминания, отлично поданы отличным автором!!! Спасибо Даниил, спасибо “Литроссия”!!!