Три уровня одного Древа
№ 2026 / 8, 27.02.2026, автор: Кирилл АНКУДИНОВ (г. Майкоп)
Передо мной три книги одного жанра – полу-критика-полу-эссеистика. Записи, фрагменты, статьи и рецензии, перетекающие в размышления. Три авторских оптики. Эти три книги идеально ложатся на части-уровни некоего дерева: есть ветви, есть ствол, есть и корни. Что же, Мировое Древо – центральный образ в мифах всех народов…
Ветви
С. К. К. (Сергей Кудрин). Монах слёз. Санкт-Петербург: Изд-во «Потустороннее», 2023. 158 стр.
Вот странная книга. Сплошь фрагменты. Иногда прозаические, иногда поэтические: то маленькие верлибры, то одностроки. Некоторые писаны зеркально, а иные – с перепутанным порядком слов (да простит автор, мне неохота всё это расшифровывать). Отдельные крохотки претендуют на афористичность; впрочем, таковых мало; и порой афористичность в них не своя (автора не беспокоит то, что, например, шутка про «не отличающих Гоголя от Гегеля и т. д.» – с огромной бородой). Иногда встречаются зародыши шуток, но и они слишком робки: видно, что автору шутить не хочется и что «вызывающее смех» у него получается случайно (как у Хлебникова или Пастернака). Большинство текстиков как бы медитативны, но, опять-таки, и медитативность здесь ситуативная.
Вот как оценивать такие записи?
Личинки дрозофилы облепили клубнику.
Или такое:
Леокадия завела ягуара.
Ну, завела и завела, ну облепили; мне-то что до того? Даже хармсовского задора нет, да и абсурдизм здесь – тоже ситуативный.
Где же ключ ко всем этим тысячам фрагментов?
Уже в начале книги. Вот где…
Родился, чтобы быть. Чтобы быть, я родился. Мне показалось, что этого мало. В снежном танце апреля завернул в Метагалактику, чтобы складывать буквы в слоги, слоги – в слова, а слова – в предложения. Будто начинающий оратор и опытный однолюб, затираю о высших человеческих эмоциях в софизмах и паралогизмах. Не придавая особенной значимости формальной и диалектической логике, подобно учителю дзен, превращаю прозаические стихи в закольцованный медлячок. Это медлячок ритма моего сердца, которое постукивает, не торопясь к вылету, и готовится 15 для достижения сотни. Пока я не утратил вкус к сущему, это продлевается – посмертный абонемент на хэппенинг.
Ну, допустим. Хэппенинг. Но ведь хэппенинг не может быть сам по себе, у него должны быть зрители. Книга «С. К. К.» не то, чтобы вся о себе. В разделе «Грошовая шариковая ручка», к примеру, говорится о современной литературной ситуации, в следующем разделе («Горизонтальные знаки вопросов») – о всемирной культуре, а в «Невестной ленте» – и вовсе о взаимоотношениях лирического героя с возлюбленной (с возлюбленными?), то есть о любви (всегда несчастной). Но и тут…
Она не являлась какой-то особой. Просто была уникальной (как все homo sapiens sapiens). Я запал всерьёз, она всего-навсего проворачивала энную операцию по захвату в амурные заложники. Что же, ей это удалось! Я пробыл в плену около двух месяцев, пока не звякнул ей однажды и не разобрал на фоне шума голос мужчины лет тридцатисорока, делающий А. откровенные комплименты сексуального характера. Тогда просёк, каким был лопухом, как был облапошен, а ей хоть бы что – мозаичная психопатия в действии.
Ну, бывает (мелочи жизни). Пойдём дальше…
Ты меня назавтра не вспомнишь. Я тебя надолго не забуду. Это закон подлости – втюриться в манекен – похлеще, чем увлечься реальной девушкой. А ты томно молчала весь вечер, изредка отвечая односложными предложениями на мои каверзные вопросики. Тебе было так безразлично, с кем говорить – презирала всех до единого, царица русских полей, хозяйка невскопанных грядок. Я подвернулся тебе, как пустое место рядом, ты и присела показать себя во всей красе.
Очевидно, что любовь – это когда есть две стороны и когда, как минимум, одна сторона думает о другой (хотя лучше, когда обе стороны думают друг о друге). А здесь повествующая сторона всегда думает только о себе, а другую сторону (то есть объекты любви) я не могу различить. Они одинаковы и равно причиняют боль лирическому «я».
Вся книга – нескончаемая авторефлексия «парнишки из Пермишки» («С. К. К.», Сергея Кудрина) по отношению к себе. Далеко не всегда лицеприятная, кстати. Автор не хвалит себя (поскольку похвалы себя всегда обращены к кому-то вовне, они произносятся для кого-то); он осуждает себя, ругает себя, тоскует, сожалеет. А чаще всего, роняет грустные слова, не предназначенные ни для кого (оттого они вызывают у меня недоумение). Авторское «я» словно бы сидит в комнате без зеркал и со звукоизоляцией (Сергею Кудрину как человеку, причастному к рок-музыке, будет понятен этот образ) и пытается понять, осознать, почувствовать себя. И всё – с богемно-трагическими интонациями:
Я лицезрел ярких звёзд в коридорах психушек и сумрачных психопатов на воле. Устал чесать языком о себе, но не могу иначе. Все мы в закрытом саду, согласно Анри Бергсону, и каждому только свой доступен. Позвони мне, мама, чтобы я поверил в то, что живой, ибо и мёртвые нынче играются с логосом и рифмами. Позвони мне, дабы удостоверился в том, что живу, а не шатаюсь среди мертвецов, покрытых долларовой пылью. Позвони, я успокоюсь, а затем снова улягусь спать.
…Когда-то я переводил с английского стихотворение Иосифа Бродского и допустил отсебятину: в оригинале было «гляжу на звёзды», а я перевёл как «вижу близкие очи звёзд» – не я смотрю на звёзды, а звёзды смотрят на меня. Наверное, в этой обмолвке есть какая-то бессознательная суть. Но ведь, чтобы звёзды посмотрели на меня, нужно, чтобы сначала я посмотрел на звёзды. Чтобы «монаху слёз» кто-то позвонил, надо, чтобы сам он кому-то прежде позвонил. Из ничего не выйдет ничего. Культура (даже любимая мной романтическая культура) – это всегда диалог (с кем-то). Там, где только монолог, культуры нет, а есть что-то другое. И небезопасное, кстати. «Я», привыкшее общаться исключительно с собой, может треснуть и расщепиться.
Уровень книги Сергея Кудрина – это самый верхний уровень, это ветви с отдельными листьями, ветвями и плодами. Это уровень индивидуальности, шелестящей под ветром и могущей оторваться от ветки родимой. Но Древо – не только индивидуальные листья, у древа есть ствол, дающий начало ветвям, листьям, цветам и плодам. Я вижу ветку, на которой вырос «монах слёз» (конечно же, это ветка провинциальной богемно-роковой юности с её квартирниками, вписками и одинокими шагами по пермскому шоссе).
Пора посмотреть на один уровень ниже. На ствол Древа…
Ствол
Борис Кутенков. Критик за правым плечом. Москва: Изд-во «Синяя гора»; Саратов: Типография «Амирит», 2025. 220 стр.
Одно из наиболее частых слов в книге Бориса Кутенкова – «иерархия».
Вообще-то его можно понять. Борис Кутенков – не «вольный стрелок», не «фрилансер духа» вроде Сергея Кудрина. Он – практикующий литературный критик и в качестве такового полностью погружён в текущую литературную ситуацию. И того мало: Борис Кутенков руководит добрым десятком литпроектов (помимо известного всем «Полёта разборов»), он участвует во множествах семинаров, ставит на крыло молодёжь, рекомендует малоизвестных авторов редакторам и сам редактирует, составляет коллективные сборники, пишет предисловия, разъезжает по всей России (и по «ближнему зарубежью» тоже) с рекламой проектов, посещает литературные вечера (и освещает их), вступает в полемику, жюрит в литконкурсах (и отбирает кандидатов на конкурсы), принимает участие в премиальном процессе и так далее. Я сам занимаюсь всеми этими штуками (за исключением разъездов по стране и с меньшей на порядки интенсивностью); мне понятно, что, свершая всё это, невозможно не иметь дела с иерархиями разного рода. Но и само ремесло критика по определению иерархично. Критик не может быть без собственного вкуса. Но (любой) собственный вкус – вызов литературной среде. Какое право у индивида на мнение, а тем более на оценки, в то время, когда у всей среды нет чёткого мнения ни о чём? И, кстати, среда куда болезненнее воспринимает позитивные критические оценки, нежели негативные. При том, что 90% всех литкритических откликов и 99% откликов Кутенкова являют именно хвалебные высказывания – такой парадокс.
В этой ситуации критику приходится нелегко. Особенно если он мнителен.
Уже первый текст книги Кутенкова («Почему меня не обсуждают?») имеет отношение к иерархиям, а, начиная с третьего текста, мы валимся в солёную-горькую пучину иерархизма, в океан мнений и взаимных обид.
«За что она вам так нравится? Я ничего в её текстах не нахожу. Мне кажется, вы находите в её стихах больше, чем в них есть», – критически заметил в переписке со мной поэт N о стихах поэтессы NN, к книге которой я написал предисловие. За предисловие к NN я уже «огрёб» по полной – меня упрекали в том, что её приземлённым и версификационно небрежным (как моим оппонентам кажется) текстам я приписываю не существующие в них достоинства.
Вряд ли меня можно упрекнуть в какой-либо личной пристрастности – стихи NN я откопал в потоке рукописей на форуме, где вёл семинар, и они сразу захватили до какого-то полудетского восторга.
Дворянин Панаев, услышав от (уже сломавшегося) критика-купца Николая Полевого: «Я иду навестить своего отца, уж такой у нас обычай, извините меня», – подумал: «Какое странное извинение!». Я тоже думаю: «Какое странное оправдание!». Критику нравится творчество поэтессы; зачем же оправдываться за это? Критику положено кого-то любить, а кого-то не любить, на то он и критик.
…интервьюер спрашивает поэта о том, какое удовольствие читатель получает от «сложного» текста; поэт же, отвечая, переводит стрелки, говоря о потенциальном разочаровании читателя, которому порой не хватает глубины, который выходит из воды тем же, кем и был.
Но как разделить? Сильная впечатляемость делает вторичной иерархическую значимость объекта внимания. И в этом случае нивелируется всякое «в них есть». Скажем, когда эффект от текста накладывается на детское впечатление, ностальгию, внутреннюю травму – и делает текст, вроде бы неважный по своим «объективным» достоинствам, серьёзным внутренним событием. Стирает иерархии.
Да и чёрт бы с ними, с иерархиями! Скажу больше: моё детское впечатление, моя ностальгия, мои травмы неизмеримо важнее, нежели потенциальные мнения гипотетического читателя в трактовке поэта, а также его интервьюера, трактующего интервьюируемого. И важнее общей иерархии, складывающейся из всех этих зеркал, отражающих друг друга. Документы кота Матроскина – его усы, лапы и хвост, а единственный документ литературного критика, заверяющий личность – его вкус. Иных патентов (от профессиональной корпорации, от читателей либо от совокупной «иерархии») не требуется.
Что-то подобное испытываю от нескольких романов Александры Марининой, которые «легли» на нужный возраст, оказали на меня громадное влияние. И сейчас совершают во мне громадный духовный переворот. Об иерархии, о попытке поместить тексты в контекст здесь говорить бессмысленно.
Об иерархии вне личного фактора (в применении к кому бы то ни было) говорить бессмысленно. А романы Александры Марининой в контексты (в культурный контекст, в социальный контекст, в психологический контекст, в антропологический контекст, в контекст себя) помещать не только можно, но и дОлжно.
Некоторая внутренняя ограниченность парадоксальным (компенсирующим) образом приводит к усиленной эмпатии в адрес того, что по большому счёту не заслуживает эмпатии.
Ничего не понимаю. Как возможно испытывать эмпатию к тому, что эмпатии не заслуживает? Разве эмпатия – не то, что принадлежит только мне?
Как-то – неосознанному желанию находить красоты и глубины в продуктах массового творчества. Тех, которые для более снобистского, иерархизирующего взгляда будут всего лишь массовым продуктом, и только… И замещение попытки осмыслить это место – личной эмпатией: детской ностальгией, особым вчувствованием в то, что не видно снобу.
Ах, вот в чём дело! В речах снобов. Не надо слушать снобов, Борис!
Настроенность «на иерархии» вредит и личности критика. Ох, вредит!
…я влип в некоторые коррупционные отношения с глубоко непорядочным человеком, от которого получил «просто так» несколько крупных публикаций и приглашений… Когда глубоко непорядочный человек прислал мне «деревянной» почтой свою книгу – довольно-таки бездарную, – в ультимативном тоне заявив, что ждёт рецензии, я ощутил себя прижатым к стенке. При этом я уже знал о некрасивом интернетном скандале с моим дорогим и любимым учителем (в котором задиристый дорогой и любимый учитель был отчасти сам виноват, но всё же), когда глубоко непорядочный человек повёл себя неглубоко и непорядочно… Что мне оставалось? Пойти и повиниться перед учителем, сказать, что, если увидите в каком-то издании мою рецензию на N, так, мол, и так. Задиристый учитель, на моё удивление, отреагировал спокойно и адекватно – и даже, как мне показалось, без иронии пожелал мне удачи, сказав, что N влиятелен, а вам, мол, только начинать свою карьеру, и надо с ним дружить. Рецензию я постарался написать сдержанную и без особых похвал. До этого задиристый любимый учитель сам посоветовал: «Вы не берите с меня пример, я человек конфликтный».
О, Господи! Автор ещё и публично исповедуется в том, что не способен выбраться из лабиринта личных (даже не вкусовых) иерархий и компромиссов.
И всё же такое отстранение непросто даётся, когда вижу очередное конъюнктурное юное личико, первоначально рассыпавшееся в комплиментах, а сейчас – как отрезало (и паблик, по «совпадению», полон теперь анонсами мероприятий моего недруга, пришедшего в литпроцесс с почётной нескрываемо-публичной миссией бороться с Кутенковым).
А чего ещё ожидать? Если критик только и делает, что извиняется за собственные вкусы перед лицом всех существующих и не существующих «иерархий», такого критика станут травить его же протеже. Сороконожка, так долго думавшая с какой ноги ей начать движение, что застывшая на месте, – станет первой добычей для фауны.
«Я» Бориса Кутенкова (как и «я») Кудрина пребывает в запертой комнате. Вот только если комната Кудрина лишена зеркал, то комната Кутенкова – вся в сплошных зеркалах. Зеркала разные: обычные, увеличивающие, уменьшающие, кривые (с разной степенью кривизны), выпуклые, вогнутые, с цветными подсветками. И все они бесконечно отражают и умножают одинокое «я» критика за чьим-то (мнимым) плечом.
Трудно быть стволом дерева. Ствол несёт на себе всю крону, весь процесс с его ветвями-тенденциями и листьями-индивидуальностями. Ему так легко сломаться под ветрами и бурями. Стволу надо быть твёрдым. Но у древа ещё есть корни…
Корни
Юрий Нечипоренко. Смыслы русской культуры. СПб.: Алетейя, 2025. 286 стр.
Автор этой книги постоянно думает о корнях.
Он, к примеру, боготворит Гайто Газданова – и вот что пишет о Газданове:
В нескольких романах Газданова прослеживается следующая сюжетная линия: молодой герой встречается с умудрённым человеком, Учителем – и отправляется в путешествие. Этот сюжет соответствует морфологии волшебной сказки Проппа: герой отправляется в путешествие и преодолевает испытания. Ему помогает встреча с умудренным опытом «волшебным помощником», который снабжает его советами. Известно, что путешествие являлось необходимым элементом инициации (посвящения), вхождения юноши в мир взрослых. Учитель Газданова – не жрец или шаман, его Учитель – мудрец, преподаватель, слова которого полны философского смысла, они представляют собой отклик на вызов времени.
Ну-у… Газданов – не Эдгар По, не Толкиен, не Кастанеда и не Пелевин. Он – тончайший реалист-психолог ХХ века, и от Проппа (на мой взгляд) удалён максимально.
Юрий Нечипоренко везде и во всём видит мифы, архетипы, ритуалы и инициации. Любое слово побуждает его к поискам праиндоевропейских первословечек.
Если копнуть поглубже, то оказывается, что славянское слово мир родственно древнеиндийскому mitras – «друг», и связано со многими словами в европейских языках, которые имеют значения «милый», «хороший» и даже «любовь». Отношение к миру как к хорошему другу подразумевает дружелюбие, отсутствие агрессии, спокойствие.
«Свобода» – родственно древнерусским словам «собъство» и «свобъство», которые соответственно означают «личность» и «общность». Более того – весь этот «куст» родственных слов ведёт происхождение от индоевропейского -su, которое даёт начало как слову «свой», так и слову, которое в древности означало «собрание сельской общины». Смысл русского слова «свобода» находится на границе, в месте взаимопроникновения, соединения понятий «своего» и «общего».
По способу исследования культурных явлений Юрий Нечипоренко – синтезирующий традиционалист. Он никогда не ограничивается какой-либо одной сферой культуры. Он и критик, и литературовед, и политолог, и антрополог, и лингвист, и философ, и футуролог, и теоретик педагогики, и эксперт по части современной живописи с музыкой. И всегда он обращён к праистокам, к архетипике.
Мне такой дискурс обычно подозрителен. Люди не могут жить вне мифа, но миф небезопасен. Когда человек обленивается настолько, что уже не может ни читать, ни думать… всё дело в том, что человек (к счастью, но иногда и к несчастью) устроен так, что вообще не воспринимать мир он не может. За лентяя начинают думать мифы. Они порабощают человеческое сознание, подобно тому как гриб кордицепс захватывает сознание муравьёв. В результате люди ведут себя по отношению к своему мифологическому мышлению не как вольные субъекты, а как объекты и жертвы.
«Обычно» не значит «всегда». В данном случае синтезирующий традиционализм автора я воспринимаю безоговорочно. Токсичность мифо-архаики полностью здесь снята «возделывающей» установкой её исследователя.
Идеи, которые сейчас выступают как предсуществующие, исторически вошли в плоть культуры – и погрузились в ней «на дно» генетической памяти: кто сейчас вспомнит, что поля в центре России отвоёваны у леса, кто эту деятельность по освоению природных ресурсов назовёт культурной? Генетическая память человечества встроена в области коллективного бессознательного и дана нам «сама собой», для её усвоения не требуется специальных усилий – но при разрушении этой памяти возникает психическое сопротивление в виде самых разнообразных аффектов.
«Русскость» в смысле культуры – определённая возделанность души.
Я готов кричать во всю глотку: «Да! Да! Именно так!». Слишком часто сейчас русскость воспринимается и постулируется как война с культурой, с «вершками» русского логоса (в пользу его «корешков»). Без корней никакая флора не живёт, это факт. Однако без возделывания культурного поля, сами собой на поле вырастают дурман и белена. Мифологическое мышление даёт добрые плоды только тогда, когда осознаётся его носителями. Культура – одновременно является природой и противоборствует природе, преодолевает природу; такова диалектика культуры.
Правда, уже в следующем абзаце автор начинает рассуждать о «записях в геноме» и «модификациях ДНК»; тут у меня возникает беспокойство; успокаиваю я себя тем, что Осип Мандельштам тоже пропагандировал сомнительную «теорию эмбрионального поля профессора Гурвича». Издержки подхода.
Юрий Нечипоренко подступает к мифам, архетипам и прочей архаике во всеоружии знаний: в каждом параграфе у него десятки ссылок на труды лингвистов, фольклористов, этнологов, философов (и эзотериков), притом не только отечественных. Это не диво: у Александра Дугина то же самое; но Дугин – безответственный шоумен. Юрий Нечипоренко же – ответственен в каждом слове; он – не шоумен, а серьёзный учёный, Лотман или Гаспаров, осваивающий территории «на дальних широтах Дугина». Вообще учёный от шарлатана отличается не выбранной тематикой исследований, а методами.
Такими методами Юрию Нечипоренко удаётся-таки распутать роковой «украинский узел» (с которым он связан – в том числе, родофамильно). В главе «Космогония Гоголя» он показывает родники гоголевского творчества, берущие начало от корней, – естественно, малороссийских. А в следующей главе под названием «Жертва Шевченко (язык жертвы)» он же выявляет юнгианскую «тень» украинской парадигмы.
Мы имеем дело с запретом, табу, типичным для первобытного коллектива. Шевченко взялся художественно отстоять необходимость этого табу на новом этапе развития общества – в середине ХIХ века. Его консерватизм имеет основания не столько политические или идейные, сколько мировоззренческие, они основаны на глубокой архаике.
Шевченко ведёт свою родословную из традиционного общества, которое оказывается в ХIХ веке настолько несовременным, что вызывает слом сознания, неадекватность реакций.
По Шевченко неутомимый русский дух вновь соблазняет дочерей Украины и уничтожает её сыновей, не считая их своими родными, а считая подданными.
Эти концепты Шевченко не только впаял в национальное сознание украинцев: в поэме, написанной по-русски, он дал возможность русским посмотреть на себя со стороны… Правда, дело не столько в русскости, сколько в общей лжи городской культуры, в противостоянии её культуре сельской, которая так доверчиво стремится к городу, открывается ему, любит его. Дело в разнице господ и простых крестьян, в крепостничестве… все противостояния пытается преодолеть любовь – и не может. Культура, как её видит Шевченко, глубоко архаична. Это по сути дохристианская, языческая культура.
В наибольшей степени феномен Шевченко представляется полезным для анализа мировоззрения той фигуры, которая зовётся лапидарно «мужиком» (или политкорректно «сельским жителем»). Никто, как Шевченко, не выразил в своём творчестве его души. Дело в том, что все великие писатели и поэты России ХIХ века происходили из дворян. Литература была занятием аристократов… Фигура Шевченко является ключевой для анализа первопричин многих исторических событий. Значение же самой Малороссии в духовной судьбе России Нового времени трудно переоценить. Так, считается, что раскол в православии имел причиной присоединение Украины к России – именно на Украине зародилось – и в конце концов победило движение церковного реформаторства. Раскол можно представить как род энергетической «отдачи» после расширения границ царской России на юг, как жертву, которую понесло русское общество, увеличив территорию своего влияния.
Вслед за «украинскими» главами в книге Нечипоренко идут «русские» – о Ломоносове, Владимире Дале, Александре Афанасьеве, Иване Бунине, о поэтах-модернистах – о Георгии Оболдуеве и Станиславе Красовицком, о современных художниках, о модерне и постмодерне, об элитах и контрэлитах, о государстве и о народе. И о чём ни размышляет Юрий Нечипоренко, он всегда делает это на высочайшем культурном уровне.
Как оно свойственно исследователю и возделывателю корней.
Читайте телеграм-канал нашего портала.
Адрес: t.me/litrossiaportal
Добавить комментарий