Эпоха в лицах: Геннадий Исиков

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век  , № 2026 / 15, 19.04.2026, автор: Геннадий ИСИКОВ (г. Дальнегорск, Приморский край)

 

Непревзойдённый певец Уссурийской тайги – так критики именуют крупного прозаика из Дальнегорска Геннадия Исикова, чей первый роман «Пасека» из серии «Наследники Дерсу» переиздавался во многих городах и странах, от Владивостока до Берлина. Пройдя огромный путь от лесника и пасечника до журналиста и писателя, Геннадий Исиков излагает в своих книгах всё то, что глубоко пережито и прочувствовано им в течение многих десятилетий. О том, как городской романтик стал лесником, почему человечество подобно пчелиному рою и почему природа всегда мудрее человека – в нашем интервью.

 

Книги автора в текстовых и аудиоформатах можно найти в «Яндекс Книгах», на «Литрес» или заказать наложенным платежом через почту с автографом по электронному адресу: gai611@mail.ru

 

 

– Геннадий Александрович, вашу книгу «Пасека» (первую часть романа «Наследники Дерсу») издавали в Берлине, Москве, Риге, Кишинёве, Владивостоке. На обложке берлинского издания – эпиграф: «Герой романа, наблюдая за пчёлами, задумался: а сможет ли человечество быть разумным, как цивилизация пчёл?» Что для вас стоит за этим вопросом? Почему вы выбрали именно пчёл как образец для человечества?

– Всё начинается с семьи. С ежедневной любви, внимания, заботы, верности и преданности. Пчёлы представляют собой идеальную модель общежития, где каждая особь знает своё место и работает на благо целого, не уничтожая среду обитания. Мои герои – люди 1970-х из посёлка Кавалерово, в центре Уссурийской тайги. Это место, где когда-то впервые встретились великий исследователь и писатель Владимир Арсеньев и его проводник Дерсу Узала. Для Дерсу и огонь, и вода, и каждое животное – живые личности. С ними нельзя обращаться как с вещью, их надо беречь. Эту удивительную философию сегодня, в противовес браконьерам, продолжают поддерживать лесники, охотоведы и даже многие охотники.

«Пасека» – роман и любовный, и исторический. Главный герой Сергей Агильдин возвращается из армии и не хочет ехать в родное лесничество в Семипалатинской области: подруга детства не дождалась, вышла за лучшего друга. От душевной боли он уезжает в Приморье, в непроходимую тайгу. Но на месте обнаруживает, что там уже проживает два миллиона человек – рыбаков, земледельцев, лесорубов, горняков. Отстроены города, тайга обжита староверами, казаками, переселенцами, участниками Японской, Первой мировой, Гражданской и Отечественной войн. Сергей идёт работать в лесхоз помощником лесничего, увлекается пчеловодством, кочует со старожилами за мёдом – и постепенно окунается в настоящую таёжную жизнь. Там же он знакомится с дочерью лесничего, и их любовный роман пронизывает всю повесть.

– Критики называют вас непревзойдённым певцом Уссурийской тайги. Где и когда вы научились так видеть природу?

– Я приехал в Приморский край в 1972 году по зову романтики – так же как мой герой. Окончил лесной техникум, затем, работая инженером лесного хозяйства, учился заочно в Уссурийском сельскохозяйственном институте. Изучал и по учебникам, и вживую. Жил в доме на самой окраине тайги, часто бывал в лесу – и по работе, и как пасечник-любитель. Писал заметки о природе в районную и краевую газеты. Постепенно эти заметки переросли в нечто большее.

 

 

Я задумал «Пасеку» как оду удивительной природе Уссурийской тайги. Но чем больше я узнавал тайгу, тем острее видел и другую сторону: людей, которые хотят взять от неё всё, что можно унести в свой дом. Это натолкнуло на мысль, что относиться к природе надо как местный абориген Дерсу – верить в её духов, быть с ней на равных. Через призму взаимоотношений в маленьком таёжном посёлке я предлагаю читателю задуматься о будущем всего человечества на единственной для всех нас планете.

– В вашей биографии поражает разнообразие рабочих профессий: печник, краснодеревщик, помощник вальщика леса, тракторист. Как этот уникальный трудовой опыт сформировал ваше отношение к тайге и людям, которые в ней живут?

 

 

– К труду меня с детства приучил отец. Он участник войны, разведчик, прошёл концлагеря Западной Европы и работал двойным агентом нашей разведки. В 1941 году он был инструктором по спорту ЦК Профсоюзов Средней Азии и Казахстана, после войны работал простым преподавателем физкультуры в школе. Маме тоже пришлось в 1943 году оставить университет и пойти в школу – война не щадила никого. Когда мне исполнилось девять, отец работал столяром, а мама – продавцом в аптечном киоске. Нашей семье дали трёхкомнатную квартиру в хрущёвском посёлке на окраине Алма-Аты, возле завода тяжёлого машиностроения. Брату было шесть, сестрёнке – полтора. И летом вся забота о них ложилась на меня, и так до моих 13 лет.

Меня научили готовить борщ. Я ходил в магазин за продуктами, покупал керосин, стоял в очередях. Дома разводил огонь на примусе. На кастрюлю уходило четыре картофелины, я делал зажарку из лука – это был наш обед и ужин.

Отец приносил из магазина пустые фанерные ящики из-под сигарет. Всё это кроилось, строгалось, покрывалось ясеневым шпоном, мариновалось, шлифовалось, лакировалось. И на выходе получался платяной шкаф, за который нам платили сто рублей. Зимой я делал лопаты для уборки снега, табуретки. На день рождения мне подарили крольчиху – от неё развелось шестьдесят голов. Каждый день надо было накосить по несколько мешков травы. И так изо дня в день, без выходных. Потом кролики пропали от чумы, их всех закопали в яму.

Отец удочерил племянницу, нашу ровесницу. От неё мы с братом подхватили предрасположенность к туберкулёзу. Меня отправили в санаторную лесную школу. Там я напросился дежурить по столовой, а летом остался в пионерском лагере старостой. В школе меня избирали редактором стенгазеты. Потом была учёба в лесном техникуме. Я подрабатывал помощником печника, на кирпичном заводе развозил на тележке сырец-кирпич. Занимался в кружке художественной самодеятельности. В шестнадцать лет в печати появились мои стихи. Меня снова избирали редактором газеты, членом комитета комсомола, делегатом на городские конференции ВЛКСМ. На третьем курсе, на практике в лесничестве, работал лесником. На краевых соревнованиях пожарных команд мы с однокурсником помогли нашему лесхозу занять второе место – так что приходилось и тушить пожары в сосновом бору. Нас готовили к практической жизни: дали рабочие профессии тракториста 3-го класса и водителя. Тогда же я получил права на мотоцикл.

Да, я ощущаю себя своим среди тех, о ком пишу. Потому что я прошёл через то же, что и они, – через тяжёлый ручной труд, через таёжные ночёвки, через риск и ответственность.

 

 

-Что вы перенесли из собственной судьбы в своего персонажа?

– Автобиографичен почти во всём, кроме одного – отношения к службе в армии. Я не служил: у меня не функционирует большой палец правой руки. Я перерезал сухожилие стекляшкой от разбитой чернильницы. А Сергей – спецназовец, прапорщик, из тех, кто своих не бросает.

Сергей стал моим другом в 1996 году. К тому времени у меня уже был опубликован рассказ «Пасека» (в сборнике «Приморье» 1985 года), но там герой был под другим именем и скорее второстепенный. Повесть тогда насчитывала 118 страниц. А всерьёз за роман я сел только в 2012 году, когда мне было уже 64 года. Огромную помощь как редактор мне оказала Екатерина Кириллова, кандидат филологических наук. Она читала мне лекции по телефону, помогла выработать стиль. Я переписывал текст, работая над замечаниями, три раза за два года, довёл повествование до 365 страниц. И вот тогда вспомнил Сергея Агильдина. Я сделал его главным героем, а себе отвёл судьбу инженера лесного хозяйства по имени Виталий Кутелев. Мы с Сергеем – дети первого послевоенного поколения.

Переписывая и дописывая роман, я потратил 33 года – с 1979 года, когда принёс в редакцию первый рассказ, по 2012 год.

 

 

– Вы приехали в Приморский край в 1972 году, как и ваш герой Сергей. Что вас тогда больше всего поразило в Уссурийской тайге?

– Приморье – это северное лесное царство маньчжурской флоры и фауны. Сотни и сотни видов деревьев, кустарников, трав. Пчелосовхозы по всему краю. Основное богатство – липовый мёд.

В начале 1970-х годов в тайге ещё можно было увидеть группы изюбрей, стада диких свиней. Пятнистых оленей выращивали по всему побережью Японского моря. Норок тоже разводили при рыбозаводах – кормили отходами. Добывали крабов и моллюсков. Рыбаков, прописанных на судах, насчитывалось 100 000 человек. Тигров тогда в Приморье было 350, сейчас – 600, и ещё 150 в Хабаровском крае. За одну зиму в Кавалеровском районе рассказывали о 17 случаях встреч – вот такая плотность. В год строительства железной дороги в Новоникольске (ныне Уссурийске) было убито сто тигров-людоедов. Можно представить, сколько свиней и оленей было в тайге, если одному тигру в год требуется три тонны мяса.

Животноводческие хозяйства, садоводческие, рыбозаводы, охотхозяйства, лесхозы и леспромхозы, совхозы по выращиванию женьшеня, заповедники, воинские части. Тайга, которую я предполагал увидеть дикой и нетронутой, оказалась обжитой основательно – староверами, казаками, первопроходцами, участниками войн, специалистами, направленными из центральных районов обживать Дальний Восток. Она была не дикой, а обжитой и преображённой индустриализацией. И во всём – советский патриотизм и стремление сделать жизнь лучше.

 

 

– Вы работали также в журналистике: радиоорганизатором, собкором Приморского радио и телевидения, внештатным корреспондентом «Правды», учредителем и главным редактором газет. Помог ли этот опыт в работе над романом?

– Журналистика расширила кругозор до невероятных пределов. Я научился выстраивать из отдельных фактов целостные явления, происходящие в природе и в обществах с разными идеологическими догмами и ценностями.

Работая корреспондентом Приморского радио, я выработал стиль чёткого и краткого изложения, почти телеграфный стиль. Но информация при этом должна оставаться живой, правдивой, идеологически выверенной. Она должна давать повод повторить лучшее из лучшего, с чем встречается человек, учить подрастающее поколение и предприятию, и обществу, учить геройскому отношению к своему труду на благо общества.

Мой роман – тоже выверенная информация, но облечённая в жанр оды. Воспевания мира людей и природы как единого целого. Журналистика научила меня не бояться документальных деталей, вплетать их в ткань повествования так, чтобы они не торчали колом, а работали на сюжет и на характеры. Диалоги в романе – тоже во многом журналистская школа: я сотни раз записывал и расшифровывал живую речь, чувствую её ритм, паузы, интонации.

– Ваша книга издавалась во многих городах и странах: Владивосток, Берлин, Москва, Рига, Кишинёв. Отрывки из романа включены в хрестоматии для старшего школьного возраста. Как вы считаете, почему эта книга оказалась востребована именно сегодня? Что в ней находит современный читатель – и юный, и взрослый?

– Я не первый, кто говорит об этом, но сегодня потребление ресурсов на планете уже превышает их возобновление. Запасы нефти, газа и металлов не бесконечны. Будущее – за ядерной солнечной энергией. А фотосинтез растений – это и есть та самая возобновляемая энергия, которую мы получаем в виде древесины, плодов растений и самой пищи. Наблюдения за явлениями в природе, их художественное описание, учат любить природу. А значит – любить и Родину, и большую, и малую, и единственную для всех нас планету.

В каждой религии и коммунизме как совместном мирном и созидательном сожительстве – лучшее. Из этого лучшего должен сформироваться единый кодекс поведения человечества. Вот почему книга востребована сегодня – этот посыл становится не просто красивыми словами, а вопросом выживания. Недаром роман называется «Наследники Дерсу» – таёжного аборигена из романа Арсеньева, для которого и огонь, и вода, и звери, и деревья – это всё личности!

 

 

– Ваш роман задуман из пяти книг. Можно ли уже говорить о завершении цикла, или вы продолжаете писать? Какие темы войдут в следующие части?

– Первая книга – «Пасека». Это метафора, за которой в первую очередь стоит мир людей. В книге шестьдесят героев, и есть над чем задуматься.

Вторая книга – «Здравствуй, Синяя». Таёжное путешествие со спасённым от голода белогрудым медвежонком в рюкзаке по склонам гор Сихотэ Алиня. И конечно – любовь двух героев. Виталий Кутелев – здесь это я, и всё описанное происходило со мной лично. Две судьбы раскрываются друг другу в долгие ночи у костра под открытым небом, в охотничьих избушках. Два рассказа о встрече со своей девушкой, о любви, об исторических и любовных коллизиях.

Над третьей книгой я работаю сейчас, уже не первый год. Она называется «Детство. Отрочество. Юность». В черновиках уже более трёхсот страниц. В «Литературной России» опубликована повесть из юности «Дом на Шёлковом пути». Она отмечена медалью Чехова. Следующая повесть – «В седой долине Прибалхашья». Детство частично опубликовано в альманахе. Надеюсь в этом году завершить эту книгу.

Четвёртая книга – «Звезда Востока». О погубленной плантации женьшеня и трагической судьбе хозяина. Продолжение «Пасеки», герои те же. Отрывок уже опубликован в альманахе «Российский колокол».

Пятая книга – «Журналист». Пока только в накопленных набросках. Те же герои – в советское время и в суровых 90-х, когда пришлось вживаться в рынок.

Так что цикл далёк от завершения. Я продолжаю писать. Потому что тайга и люди, которые в ней живут, – это неисчерпаемая тема. И пока я жив, я буду её продолжать.

 

Беседовала Марианна МАРГОВСКАЯ

 

---

 

Геннадий ИСИКОВ

 

 

Старовер

 

Заброшенный посёлок Лесной разместился на просторной поляне у реки Кенцухе, окружённой со всех сторон крутыми отрогами хребта Сихотэ-Алинь. На тёмно-синем небе мерцали звёзды, полная луна освещала опавшие на землю золотые листья берёз и рыжую хвою.

В окна кордона – дома, рубленного из лиственничных брёвен, – падал лунный свет. В сочных сумерках виднелась нехитрая утварь комнаты: кровать, где посапывали лесник и его жена, кухонный стол у печи и обеденный у окна в углу. Над ним поблёскивали окладами из почерневшей меди образа староверческих икон.

Неожиданно тишину вспугнул донёсшийся с поляны храп испуганного коня.

Николай Тихонович, крепкий суховатый мужчина за шестьдесят, спросонья натруженной пятернёй потянулся за коробком спичек на стуле, чиркнул, поджёг фитиль керосиновой лампы, надел стеклянный колпак. Осторожно, стараясь не разбудить свою подругу жизни, в майке и трусах поднялся с тёплой постели, сунул ноги в поношенные туфли и подошёл с лампой к окну; отодвинув шторку, стал вглядываться в освещённую луной поляну и кромку тайги из редких деревьев. С вечера лесник оставил коня пастись за сараем с домашней скотиной.

– Что там? – спросила мягким, сонным голосом жена, заворочалась и стала подниматься, в предчувствии беды.

– Спи, Ульянушка. Не твоего ума дело. Даст бог, обойдётся. Карька забеспокоился.

– Были бы собаки, так и голос подали, – крепкая, в меру полноватая женщина надела поверх ночной сорочки сарафан, прибрала волосы и повязала ситцевый платочек.

– Если тигра, то и собака не в помощь. Забьётся под крыльцо и дрожит от страха, – хозяин надел брюки для работы по хозяйству, связанный женой свитер, фуфайку, застегнул на все пуговицы.

– Так, и ты не вздумай во двор идти! – больше попросила, чем приказала жена, зная, что Николай всё равно сделает по-своему.

– Так я, того, с ружжом, – миролюбиво успокоил Николай жену. – Только гляну.

Хозяин снял со стены двустволку ИЖ шестнадцатого калибра, переломил, посмотрел в ствол – заряжена или нет, достал из патронташа тёмные латунные гильзы с пулями, загнал в стволы, в карман положил ещё четыре патрона.

– Тигру выслеживать – всё одно, что идти смерть искать. Это днём-то. А ночью и подавно. Куда ж я пойду? Пальну только для острастки.

– И не думай даже. Не ровен час ранишь.

– Так коня ж погрызёт! – Николай Тихонович не спешил, поглядывая в окно и стараясь успокоить жену.

– И ладно, и пускай! – Ульяна встала рядом, глядя в оконце. – Казённый он. Ты же обо мне подумай! Если тигра тебя погрызёт, что ж я без тебя делать-то на белом свете буду? – слёзно запричитала женщина.

– Без коня как без рук: ни вспахать, ни дров привезти, ни шишек. И на пожар тож поспешать сподручнее, если что. – Мужчина всем своим видом внушал полное спокойствие. Уверенные, неспешные движения рук говорили, что он привык иметь дело с ружьём.

– Уезжать надо. Жизни тут никакой не стало. На двор-то и днём выйти страшно, как собаки не стало. Гадай, за каким углом тебя зверюга поджидает. Глушь кругом. Лесоучасток закрывают. Соседи-то все отсюдова съезжают…

– Скажешь тоже, глушь!.. Дорогу вон рядом японцы проложили до самого моря. Рудник открылся, серебро нашли. Грузовики ходят, автобусы. За грибами, шишкой да ягодой народу столько кажный день по тайге шастает, что за всю жизнь мы с тобой столько не видывали. Была глухомань, да не стало.

– Христом богом прошу, – голос хозяйки набрал и уверенности в своей правоте, и твёрдости. – Съезжать нам надо отсюдова к детям. Соседи-то свои дома по брёвнышку раскатывают да в Кавалерово свозят. А тут, считай, весь день-деньской я одна. Ты в лесничество на работу или в тайгу, а мне и словом перекинуться не с кем. Сама с собою да со скотиной, да ещё помянешь кого, кто на кладбище лежит за нашим забором. Жуть меня другой раз одолевает. Сил уже нет жить так. Страшно. Собак тигры поели, теперь, того и смотри, до коровы доберутся. А без коровы как? Пропадём! Пенсии нет, картошку да огородину в посёлке растить ещё и лучше, а здесь и зимой, и летом от кабанов покоя нет, а за ними тигра ходит. Вот нам и достаётся. Картошку-то нынче опять свиньи выпахали. Ты, вроде, и в засаде сидел. А они ж тебя за километр чуют. Почём зря ночами не спал!

– За что ж корить-то меня? Это зверь, ему на то и нюх дан. Не всякий раз охота удачной бывает… – Николай Тихонович слегка обиделся, но виду не подал, снял крючок с двери и вышел на крыльцо.

«Да, – согласился он с женой. – Был посёлок Лесной – магазинчик да горстка домиков лесорубов, а только название от него и останется. Удобное место, речка рядом, земля в пойме плодородная, для пчёл раздолье с весны до поздней осени. Всегда с мёдом, и на продажу остаётся», – он с тёплым чувством посмотрел в сторону рядов ульев большой пасеки, омшаника и сарая, где хранил инвентарь.

Николаю Тихоновичу не в тягость своими руками сделать хоть сани, хоть телегу, улей с рамками, стол или стул, бочата под грибы да помидоры, капусту да бруснику. Прирос он тут душой, хозяйство справное, на всём своём живёт, переехать на новое место – всё равно, что сгореть, заново начинать придётся. В Кавалерово дом-то свой есть, переехать можно, да простора таёжного нет, тишины, спокойствия.

Испокон веков, – никто не знает точно, с какого времени, – рядом проходила старая тропа то ли китайцев, то ли удэгейцев, то ли тазов, то ли другого какого древнего народа. Русские расселялись по северу края из небольшого уездного города Ольги на берегу залива святой княгини. Тропу накатали колёсами конных телег, и появились дороги, но до того узкие, что не разъехаться. А шли и пешими, и телегами со скарбом, и скотину гнали мимо бухты святого князя Владимира, хутора Туманово. Болотистой низиной вдоль речек вёл путь через Суворово на Богополье.

За перевалами да речными бродами от реки Тадуши развилка: на запад – в селение Кавалерово, на Сихотэ-Алинский перевал и дальше на реку Уссури и в Китай; на восток – в Богополье, Тадушу и к морю. Из Богополья ещё один путь ведёт через скалы и Монастырку в бухту Тетюхе. Третья дорога ведёт через сопку в посёлок Лесной, от него в Тройку и по хребту в ту же бухту, затем на запад в Мономахово и Тетюхинский рудник, а на север – в бухты Пластун, Терней и Амгу, где и селились староверы.

От Суворовской развилки на Лесной в гору подъём на восемь километров, потом спуск – ещё восемь. Путь этот преодолеть и коням, и людям доставалось большими трудами. Вверх – надо помочь телегу подталкивать сзади, на спуске притормаживать тонким брёвнышком, чтоб коню телега не переломала ноги. В Лесном путники на берегу реки останавливались – себе и коням отдых дать.

Николай посмотрел на восток. Крутая яйцеобразная сопка, а дорога по ней извивается так плавно, что хоть на подъём, хоть на спуск и конь телегу может тянуть, с трудом, конечно, если гружёную.

А с верхушки перевала такой вид, что залюбуешься: на восток всю Тадушинскую долину видать до моря. Здесь во время войны, на самой маковке, артиллерийская батарея стояла, японские самолёты поджидала. Окрестные сопки под военным лесничеством находились. Вот тогда дорогу под машины и расширили, скалистый грунт под ней, хорошая дорога получилась. А на запад сверху глянешь, то кенцухинскую долину видать, как на ладошке, и реку Ердагоу! По ней можно и в Китай уйти тропой. Сопки высокие, распадки рек и речушек – красота неписаная вокруг, дикая.

После войны пригнали в Лесной пленных японцев. Из Кавалерово через Кенцухинский перевал дорогу строить. Теперь от Кавалерово до Тетюхе всего-то километров шестьдесят. Устроили спуск над пропастью длиной три километра, а он сократил объездную старую дорогу на сто с гаком!

Николай Тихонович предавался размышлениям, оглядывая просторную поляну, заросшую медоносным разнотравьем, побитым ночными морозами.

Лесник прислушался: в небольшом сарайчике, куда он на ночь закрыл корову и телят, они вздыхали от волнения, переминаясь с ноги на ногу.

Держа наизготовку ружьё со взведёнными курками, он осторожно прошёл за сарай, огляделся – коня не видно: «Тигр, значит, Карьку в тайгу погнал, больше некому, – утвердился в своей догадке лесник, продолжая размышлять: – А ведь и впрямь хорошее место Лесной! Название само за себя говорит. Рыба на нерест заходит, лови да соли на зиму, и кедрачи рядом – орехов тьма-тьмущая, и людям, и кабанам, и белке хватает! А брусники! А грибов! Видимо-невидимо всяких. И охота, понятно, кормит. В пойме реки – кабаны, по распадкам – изюбри, дикие козы стадами. Тигру приволье, человека не трогает, если только не раненый или старый, которому и козу не добыть. Или совсем молоденький несмышлёныш. Было дело, такой вот молодой в позапрошлом году как-то собачку с цепи не сразу сорвал, та в конуру забилась, да конура спасёт разве? Со страху собачка и не взвизгнула. Пропала собачка, хорошая была лайка. Потом у других соседей тигрёнок потаскал собак. А в прошедшем году осенью, до снега, другой, старый тигр тоже заходил на подворье. Да если б просто прошёл своей дорогой мимо. Так нет! На крыльце дома лучшую собачку задавил, друга верного. Отнёс от дома метров на триста да и съел. Считай на глазах. А как тигра преследовать? Этого он не простит. Не родился человек, чтоб перехитрил взрослого тигра в тайге. Пойдёшь за ним – погибнешь».

Вспомнил Николай Тихонович, как год назад встретился он с тигром. На другое утро после гибели собаки отправился он вдоль реки и по следам определил, что трудно хозяину тайги стало добывать зверя: «Часто ложится, видать, приболел или ранил кто».

Шёл лесник тогда по тропе и тут заметил: «Пень какой-то интересный. Откуда? Не было здесь таких пней. А у этого пня… глаза… такие… как у тигра. Его глаза ни с каким другим зверем не спутаешь, гипноз от них».

Собственной кожей лесник этот взгляд на себе прочувствовал, озноб взял. Постоял, размышляя: «Может, назад идти? Опасно. Покажешь ему спину – погонится. Раз собаку съел, голоден. Бог его знает, что у него на уме».

Думал Николай Тихонович, а сам незаметно для себя медленно всё ближе и ближе к тигру подходил. Вот уже сорок… тридцать метров, а тот как сидел, так и сидит. Наблюдает. И Николай Тихонович вроде как опомнился, в себя приходить стал: «Тигр-то на расстоянии верного выстрела, морду видно выжидательную».

И тут, как это бывает в минуту смертельной опасности, страх у Николая Тихоновича вовсе пропал, и возникло чувство мести за дружка своего: «Съел собачку? Так ведь и меня задавишь?! Ан нет! Ещё поглядим, кто кого!»

Не чувствовал в себе лесник желания убивать тигра, пройти хотел мимо. Но вот подошёл – и что ж делать? «Мимо? Можно и мимо, – думал, – но опасно. Да и назад нельзя».

И вот тут что-то сработало против его воли, гипноз зверя, наверно. Николая Тихоновича как к дереву привязали. Стоит и смотрит. Он на тигра. Тигр на него. Минут пятнадцать стоял. Большой тигр, крупный, шерсть тёмно-рыжими и светлыми полосками на солнце переливается. Кончик хвоста подёргивается. И задал мысленно лесник тигру вопрос: «Ну, что? Кто будет первым нападать? Ну!.. Давай!.. Ну!!! Что медлишь?! Давай!!! Кидайся!!! Я-то успею стрельнуть!!!» А тигр сидит и смотрит в глаза ему, Николаю Тихоновичу: «Вот, мол, не боюсь я тебя, человек». Рыжие волосы шкуры тигра горят на солнце. «А на морде никаких эмоций, – наблюдает лесник, – сидит не двигаясь, будто силы его покинули». И подумалось тогда: «Зверь смерти своей ждёт, помочь ему просит». Присел тогда Николай, прицелился в самое сердце. Выстрелил.

Старый оказался тигр, раненный кем-то. Двух метров длиной, все три с хвостом. «А может, просто смерти искал сам, раз так близко подпустил и не реагировал? Он же всё понимает, царь зверей. И погиб, вишь ты, с поднятой головой, гордый, бесстрашный, а не издох от бессилия».

Позвал тогда Николай Тихонович племянника своего Фёдора на помощь. Сняли дорогую шкуру, а ещё забрали ценные в китайской медицине кости. Фёдор-то на грузовой машине в дальние рейсы ездит, через знакомых тайно сбыл добычу, хорошие деньги получились.

После этого случая целый год тигров в Лесном не было…

На сопки, припорошенные инеем, лунная ночь накинула звёздное одеяло, словно пыталась сохранить дневное тепло осеннего дня.

Стоял лесник с ружьём у стайки, слушая вздохи коровы. Лёгкий ветер принёс от реки неясные звуки. Николай Тихонович опасливо оглянулся по сторонам. Луна бросала тени от строений, деревьев и кустов, а дальше стояла непроглядная темень.

«А чего ещё ждать-то от тайги? – переживал лесник. – Сам не загнал в стайку Карьку. Конечно, и корова, и конь, и телята всегда спокойно паслись на лугу у дома. А тут, на тебе, конь испуганно ночью заржал. Неспроста это. Тигра почуял, не иначе, тут бродит».

…Тигр из хвойных лесов шёл на восток к берегу моря в дубняки, где удался урожай желудей, туда же двигались на зимовку и семьи диких свиней. Перебирая лапами по зверовой тропе, натоптанной по водоразделу, он учуял запах дыма человеческого жилья.

Крупный тигр, повадками дикой кошки, пригибаясь к земле, на полусогнутых лапах прошёлся по поляне, выследил коня, вспугнул. Конь заржал от испуга, моля человека о помощи. Зверь отрезал путь к дому и спасению. Сделав лёгкий прыжок в сторону добычи, он погнал испуганного Карьку вдоль берега по рыбацкой тропе в чащобу, где конь мог бы напороться на сухие сучья и сваленные бурей деревья.

Тигр остановил бег и дал коню успокоиться, затем обошёл его, прижимаясь к земле, и подкрался так близко, что одним броском сбил его с ног, вцепился когтями мощных лап в голову и, поймав пастью ноздри и нижнюю челюсть жертвы, задушил.

…Николай понял, что конь пропал. «Прохлопал ушами, – сетовал лесник. – Надо было с вечера в стайку загнать, да кто ж знал, что царь-то объявится. Утром гляну, что с конём, да в лесхоз съезжу доложить», – и побрёл в дом успокоить Ульяну.

 

 

Серёга

 

На койках в казарме, едва освещённой светом уличного фонаря, спят солдаты.

«Я дембель. Я дембель. Утром домой!» – крутится в голове Сергея, командира отделения десантников. Сон не идёт. Он смотрит на табурет, там аккуратно сложенной лежит новенькая форма, заранее выменянная у первогодка для торжественного случая щегольнуть дома перед невестой. А в нагрудном кармане письмо от мамы, она пишет, что не дождалась его Марина: две недели назад замуж вышла за лучшего друга, который вернулся весной из армии, а в начале августа они и свадьбу сыграли. Написала ему об этом со скрытой ноткой радости, что вот, мол, не ошиблась она, говаривая: «Вряд ли кому Марина верной женой будет». Чуяло материнское сердце будущую горечь сыновью.

Сергей неожиданно для себя повзрослел. Боль и досада наполняли его уже несколько дней, опустошая от былой привязанности и чувств к Марине. «Уеду подальше от дома, как мечтал в техникуме, работать в Уссурийскую тайгу», – твёрдо решил Сергей и, отвернувшись, чтобы не видеть гимнастёрку, закрыл глаза, но сон опять не шёл, и появлялись то одна, то другая картина.

Вот в нескольких километрах от усадьбы лесхоза он весной собирает с отцом сосновые шишки со спиленного дерева. Жуткий гул моторов нарастает. Низко над макушками сосен, медленно, прямо над отцом и Сергеем, взлетает, отрываясь от земли, бомбардировщик.

Сергей даже вжал голову от страха, разглядывая, как буквально на высоте двух деревьев над ними гудит гигантских размеров серебристый самолёт, шестимоторный, по три на каждом крыле, видно кабину в переплёте множества стёкол, шесть лётчиков с квадратными чёрными очками на лбу.

Тяжёлый сверхдальний бомбардировщик уплывает к горизонту, круг за кругом ввинчиваясь в небо, набирая высоту, вот он становится едва различимым. Затем слышится вверху прямо над ними хлопок, появляется второе солнце, затем вырастает гигантских размеров чёрный гриб. Сергей стоит с отцом, они рассматривают это невиданное зарево.

Вот он с Мариной играет в песке в конце улицы под кронами раскидистых сосен, они находят в коре подсохшую смолу и жуют её.

Вот он с лучшим другом детства Пашкой и Мариной едут на велосипедах к берегу Иртыша. Мутная рябь с рекой движется к седому Ледовитому океану. Они купаются в холоднючей воде, долго смотрят, как буксир с надписью на борту «Виктор Кононов» молотит воду винтом, тянет баржу с пшеницей по течению. Обсыхая на горячем песке, они втроём мечтают отправиться в путешествие на плоту из сосновых брёвен – поставить палатку, парус, иметь в запасе весла, дрова, рыбацкие снасти и обустроить безопасную площадку для костра, чтобы готовить на плоту уху…

Вот не стало отца, и забота о хозяйстве и братьях легла на его плечи, ещё подростка. Вот он заметно окреп и возмужал.

Вот мама, провожая на учёбу в техникум, даёт ему сто рублей на дорогу и на первое время, обещает присылать ещё по десять рублей в месяц и просит надеяться только на себя, хорошо учиться, чтоб получать стипендию: «Мне ещё двоих кроме тебя надо поднимать».

Вот он, окончив техникум, приехал в лесхоз по распределению и работает помощником лесничего. Лето выдалось тогда сухое. Выезжая на очаг, водитель пожарной машины включает сирену и не останавливается. Лесники выбегают на дорогу посёлка, окружённого вековыми соснами, на ходу запрыгивают в кабину, и с окраины машина набирает полную скорость до места очага. Если опоздать, то лесная подстилка из ржавой высохшей хвои разгорается, пламя, сжигая смолу на стволах, поднимается в крону, и дерево вспыхивает факелом, взметая пламя к небу. В сильный ветер занимается верховой пожар, и перепрыгивает красный петух с одной вершины сосны на другую, и тут уже требовались знания техники тушения, много пожарных машин, усилий и сноровки лесников, чтобы остановить пламя.

Вот свидание в лесу, когда цветут сосны и золотой дождь осыпает молодые деревья, рыжую хвою, Маринку. Разговоры о свадьбе…

Картинки прошлого стали наплывать одна на другую. Сергей задремал.

Утром Сергей, в новенькой форме военно-воздушных сил, попрощался с друзьями, товарищами и командирами в ставшей родной воинской части, купил купейный билет от Саратова до Владивостока. До отправления поезда на Свердловск оставалось много времени, и он поехал в краеведческий музей посмотреть ещё раз на самолёт, на котором учился летать Юрий Гагарин, и лучше узнать историю области.

На одной из карт рисованными стрелками было показано, как шло переселение немцев через Москву на земли современной Саратовской области. Во времена правления императрицы Екатерины Великой они ехали конными обозами на санях по льду зимней Волги, осваивали степные земли на берегу реки.

Во время Великой Отечественной войны из опасения, что немцы перейдут на сторону Германии, их расселили из Куйбышева и немецкого национального округа по Казахстану и за Урал. И надо отдать должное предвидению Сталина: ни одна фашистская бомба не упала на город Куйбышев, сохранив его архитектуру с дореволюционных лет…

Как-то во время короткой побывки дома во время службы главный лесничий попросил Сергея передать поклон Саратовской земле и Волге. В Казахстане на берегу Иртыша между Семипалатинском и Павлодаром многие немцы обрели третью родину…

Они оказались умельцами в приготовлении из свинины продуктов в запас: сало солёное и топлёное, подкопчённые шпик, окорока, грудинка, рульки, колбасы всяких видов – всё переработают и сохранят, всё у них опрятно и пунктуально. Отец, после войны выпивая на День Победы с соседом фронтовиком, немцем, закусывал такими деликатесами, а потом и сам с мамой научились многому.

Вечером на вокзале отыскал свой состав и вагон, устроился на верхней полке в купе, уступив место пожилой женщине. Отвлекая себя от грустных мыслей, разглядывал пейзаж за окном с полки, выходил в коридор или в тамбур побалагурить с проводницей, заказывал раз за разом чай. «Время да лес всё залечат», – думал он.

В Свердловске пересел на скорый поезд Москва – Владивосток и хотел было сгоряча прямиком уехать, не проведав маму и братьев, да, поостыв за несколько дней в пути, передумал.

В Барнауле, сделав отметку об остановке в билете, дождался поезда на Алма-Ату, сошёл в Семипалатинске, откуда до дома оставалось всего шестьдесят километров. На площади у вокзала нашлись попутчики, наняли такси – новенькую «Волгу». Выехали на трассу Семипалатинск – Павлодар.

И вот они, родные места: сосновые боры по пологим песчаным барханам, приползшим неведомо в какие времена и откуда, степь с высохшей травой и белыми головками ковыля, склонённого ветром к земле. По степи разбросаны островки лиственного леса – напоминание о том, что во влажные времена когда-то тут процветало зелёное берендеево царство. Кто называет эти островки «согры», кто – «колки». От высохших озёр остались заболоченные места, на кочках и торфе которых по центру густо растут берёзы и ольха. По периметру почву распахивают, делят меж собой на участки и растят картофель.

У каждого работника лесхоза своё крепкое хозяйство, есть пшеница в закромах, сало, тушёнка, солёные и переваренные на мёд арбузы, вяленая рыба. С пшеницей для скота становилось всё легче – сказалось освоение целинных земель. Осенью покупали самосвалами по пять, а кто и десять тонн, так что свиней откармливали до таких размеров, что к ним в хлев страшновато было входить, растили для себя, а каких увозили и на мясокомбинат.

За разговорами незаметно промелькнуло время, в сёлах один за другим выходили попутчики. Проехали степь, дорога вывела в посёлок из трёх десятков домов, окружённый со всех сторон соснами. Дома сложены в ласточкин хвост из пахнущих смолой сосновых брёвен. Вдоль накатанной по песку дороги приусадебные участки обнесены крашеным штакетником.

Большинство жителей – это немцы, они держатся дружно меж собой. У них своя культура и уклад жизни: на участках посадили сады с сибирскими зимостойкими яблонями, занимались прививками от привозимых с Волги сортов. Чтобы получать отменный урожай, ввели правило свозить навоз из каждого подворья в одно место за окраиной у соснового бора, где он четыре года перегорал; главный лесничий вёл учёт и следил за порядком, а весной распоряжался, кому и сколько взять.

Сергей расплатился с таксистом, вышел у конторы лесхоза в трёхэтажном особняке. В начале века в нём жила семья лесничего дворянского сословия. В гражданскую войну хозяева намеревались с колчаковской армией доехать до Владивостока, отбыть за границу да затерялись в огненном вихре на сибирских просторах. Никто не слышал об их дальнейшей судьбе.

Особняк аккуратно и со вкусом срублен из брёвен восьмигранником, окна в резных наличниках, железная крыша охристого цвета. Дорожка обрамлена красным кирпичом на ребро и засыпана мелким речным галечником, рядом рощица из клёна американского, с опавшими красными резными листьями, в тени беседка. У лестницы веранды, обвитой хмелем и примыкающей к входной двери, клумбы.

Сергей, взяв дорожный чемоданчик, легко поднялся на крыльцо, взглядом отыскал свой дом, вспомнил соседей. Вдохнув полной грудью чистый воздух, напоенный смолистым запахом сосен, улыбнулся.

Прадеды Сергея Фёдоровича Агильдины, обрусевшие татары, поселились в этих местах едва ли не с монгольского движения на Русь, держали коней, коров и овец. И дед до революции, и отец перед войной служили лесниками. Вернувшись с фронта, отец взял в жёны русскую девушку из соседнего села. Первым появился Сергей, затем братья. Отец не дожил до своего полувекового юбилея. На пожаре, не разглядев в дыму минерализованную полосу, споткнулся и, упав, сильно ударился головой о дерево, отчего осколок бомбы шевельнулся в голове.

Сколько раз, в тоске по маме и братьям, соснам, степи и реке, щемило сердце, вспоминались далёкое детство, школьные годы, дружба с одноклассниками. Сергей, притушив обиду на лучшего друга Пашку и Марину, улыбаясь, расставил руки вширь, словно попытался обнять поселение лесников, где всё было такое знакомое и родное: сосны, тянущиеся ветвями к небу, степь с колками и Иртышом. «Не счесть, сколько я сам посадил маленьких сосенок, пока жил в этих местах», – наполнялся восторгом Сергей, сознавая, что трудами лесников этого маленького села из поколения в поколение расширяются вдоль берега Иртыша сосновые боры.

Перед уходом в армию он работал помощником лесничего и решил свой приезд начать с визита вежливости специалистам лесхоза.

Открыв дверь особняка, он вошёл в широкий светлый коридор, освещённый двумя небольшими окнами у входа и дугообразным двойным в глубине, прочитал на доске последние приказы, постучался в дверь кабинета главного лесничего и, не дожидаясь ответа, вошёл.

В просторной светлой комнате большая библиотека вдоль стены, старинный письменный стол, стулья, светлые шторы на окнах.

– Разрешите войти?

– Да! – главный лесничий вышел из-за стола навстречу.

– Прибыл на родину после службы в Армии.

– Сергей Фёдорович! Возмужал-то как! Тебе идёт военная форма!

Аккуратно одетый мужчина атлетического телосложения, в возрасте за пятьдесят, в форме государственной лесной охраны с одной большой звёздочкой в петлице и с широкими золотыми шевронами на рукавах, прищурил в улыбке краешки голубых глаз и радушно пригласил:

– Присаживайся! Как доехал?

– Спасибо. Самолётом было бы быстрее, но хочется Россию повидать, решил поездом, из окна вагона смотреть интереснее. Когда ещё будет такой случай? Как выйдешь на работу, так и пошла круговерть: пожары, посадки, содействие, хозяйство – засосёт!

– Соскучился, значит, по родине? – улыбнулся хозяин кабинета.

– По соснам, по родным! А как же иначе?..

– А как там Волга? Саратов? На месте? Привет передал, как я просил?

– Поклонился, передал. А куда они денутся, Волга и Саратов? Волга как текла на юг, так и течёт. Природа везде и всюду по-своему красивая, посмотрел – в любом месте останавливайся, живи, работай.

– Что-то ты на первое место природу поставил. А по семье не соскучился разве?

– Да и по семье соскучился тоже, но как-то постепенно поотвык. Когда уехал учиться в техникум, сколько мне было? Пятнадцать! И вот уже шесть лет прошло. Хочется свой дом, свою семью иметь.

– Подружка твоя замуж вышла, извини, что вмешиваюсь.

– Что ж делать… Переживём и это, жить дальше будем, встречу ещё свою половину.

– Дочь моя институт заканчивает, думает вернуться домой, у нас работать, а по положению она не может быть подчинённой мне по службе: понимаешь, одна фамилия, а если сменить её раньше, то всё может сложиться, понимаешь, о чём я говорю? И должность помощника лесничего я для тебя придерживаю, пенсионерку техника-лесовода, по договорённости с ней, временно назначил, до твоего приезда, а там, в недалёкой перспективе, и должность лесничего освобождается, так что – всё будет хорошо.

– Клара – хорошая девочка.

– Девушка уже. И хорошая хозяйка.

– Я её по школе только и помню. Разошлись наши пути-дороги. Я в Лениногорск, в техникум, она в Алма-Ату на лесфак. Здесь вы опять правы. Жизнь у людей по-разному складывается – у кого по любви, у кого по расчёту, и ничего, счастливы по-своему и те и другие. А в лесу, когда у обоих одинаковая профессия, наверное, сложилось бы всё удачно, вы правы. Но я уже купил билет до Владивостока, ещё в техникуме мечтал поехать работать в уссурийскую тайгу, прочитал книжку «Дерсу Узала» и заболел, забредил теми местами. Тигры, изюбри, женьшень.

– Как же без направления? Ты же должен у нас отработать три года после распределения, а у тебя и полгода не наберётся.

– Диплом на руках, а на первое время можно будет устроиться и рабочим в лесхоз. Техникум дал ещё и профессию тракториста, подготовил, так сказать, к превратностям трудовой жизни. Безработных у нас в стране нет. Не пропаду. Стоит лишь продержаться до первой зарплаты, а на первое время и на дорогу хватит.

– Вольному воля, – обиделся, задетый за живое, главный лесничий.

– Зайду проведаю товарищей. До свиданья.

– Прощай. – Главный лесничий, нахмурясь, подал руку.

Лестница на второй этаж привела к кабинетам лесничего, инженера лесного хозяйства и охраны леса, лесных культур, механика. Большинство специалистов были в лесу. Сергея поприветствовал лесничий.

– С прибытием на родину! Как служилось?

– Хорошо.

– Ну, пойдём, хоть в бильярд партийку-другую сыграем.

– Я ещё и дома не был, но с вами сыграю.

Они поднялись на третий этаж, где в дореволюционные времена находилась гостиная с сохранившимся бильярдным столом и потемневшими шарами из слоновой кости.

С десятиметровой высоты открылась панорама на холмы и колки в степи, Иртыш, поблёскивающий на солнце, сосновый бор, дикий, первозданный и посаженный; из окон в любую сторону видать, как на ладони, если загорится лес, сизый дым, взвившийся струйкой к небу.

– Марина-то… Знаешь?

– Проехали. Что уж старое ворошить. Уезжаю я в Приморский край, зашёл проведать – когда ещё увидимся? В отпуске разве что.

– А мы ждали тебя, должность сберегли.

– Спасибо, конечно, но раз так судьба сложилась… Начну всё с чистого листа. Не люблю оборачиваться назад. Надо идти вперёд! И побеждать, преодолевая трудности!

– Ты, пожалуй, прав. А любовь свою ты ещё встретишь.

– Какие наши годы! – обрадованно воскликнул Сергей, выиграв партию в бильярд.

Попрощавшись, он пошёл домой, приветливо здороваясь на улице со встречными. Калитка на участок к дому директора лесхоза оказалась приоткрытой: красавица-жена казашка, услышав новость по телефону от главного лесничего, поджидала Сергея, чтобы пригласить в гости.

– Ас солом молейкум! – поприветствовал Сергей приятную во всех отношениях женщину.

– Здравствуй, Серёжа, заходи, директор тебя видеть хочет.

Олжас Сулейменович сидел в беседке за круглым столом, рядом стоял китайский фарфоровый чайник, чашки на блюдцах, на тарелке свежие баурсаки – обжаренные в масле квадратики теста.

Сергей пошёл по тротуару вдоль увядших цветников к столу.

– Ас солом олейкум, Олжас Сулейменович!

– Присаживайся, угощайся, – жена вежливо налила в пиалу на одну треть ароматного индийского чая, предложила сливки, комковой сахар.

Сергей знал обычай: надо отломить хлеба и попробовать угощение, иначе по обычаю казахов это воспринимается как неуважение или объявление войны одного рода другому.

Директор долго и подробно расспрашивал о службе в армии, впечатлениях, планах и не одобрил решение Сергея уехать в Приморский край.

– Нам нужны свои специалисты, местные люди. Ты учиться дальше думаешь?

Сам он закончил историко-правовой факультет, имел родственные связи в области и был назначен директором по партийной линии, в контору ходил по понедельникам, проводил техническое совещание, и кабинет его остальное время пустовал.

Практически вся ответственность лежала на главном лесничем.

– Думаю пойти учиться на заочное отделение лесфака.

– Мы направление дадим. В партию примем, лесничим назначим.

– Хочется мир посмотреть, Олжас Сулейменович, Советский Союз большой, в любой области или республике без работы не останусь, а институты везде есть.

– Праздношатание нигде не приветствуется. Без карьеры будущего у тебя нет. Отработаешь на одном предприятии двадцать пять лет, продвинешься по служебной лестнице, директором станешь, льготы ветерана получишь, старость встретишь обеспеченным человеком.

– Я в гости буду приезжать, проведывать. Каждому человеку приходит время исполнять мечту. Что ж это за жизнь, если ты не любишь и не мечтаешь? У меня такое чувство, словно я птица, меня только что столкнули со скалы, и мне надо набраться храбрости и побороть страх, оцепенение, расправить крылья и полететь. Я так и сделаю. Это моё решение.

– В дорогу, джигит!.. Не буду отговаривать. Красиво сказал. Правильно! – директор и кареглазая жена с чёрными, уложенными в круг косичками проводили гостя до калитки, тепло попрощались.

Братья и мама, соскучившись, встретили Сергея с радостью, накрыли стол, позвали соседей.

– Оставайся, – просила мама, – должность свободная есть объездчика, техника по-нонешному.

– Мам, ну не мужская это должность. Это раньше объездчик был бог над лесниками, чтоб не воровали, а сейчас план – столько мероприятий, что рук не хватает, а наряды писать – женская работа, и зарплата маленькая.

– И лес объездчик отпускает тоже. Да ты посмотри, как в соседнем лесничестве живёт техник. И дом свой поставил, и в доме полны закрома, а на должности-то недолго. Хваткий мужик, все видят, а пойди проверь – не могут или не хотят.

– Мам, ну не стану я ворованным лесом торговать.

– Так я что ж тебя, заставляю? Лесу на дом тебе по закону положено, и земли двадцать пять соток, и покосы. Женишься, хозяйство разведёшь, а оно всегда прокормит.

Сергей задумчиво смотрел на арбуз, ощущая вкус красной мякоти сахаристого астраханского сорта: двадцать четыре килограмма выращены на грядке у дома, а теперь он, блестящий и чисто отмытый, высится на блюде и пахнет свежей зеленью.

– Нет, мам, не останусь, не проси.

– Из-за Маринки?

– Из-за неё тоже. Село-то маленькое, все на виду, а тут лучший друг предал, увёл подругу, обещавшую ждать, – Сергей потянулся наконец к арбузу, отрезал половину ломтя и стал кончиком ножа выковыривать на тарелку крупные тёмные семечки.

– И что? На твоей Марине свет клином сошёлся? Клара со школы на тебя заглядывалась. Не замечал разве? На практику ныне приезжала, тобой интересовалась. Миленькая такая, скоро институт закончит. А семья какая хозяйственная? Всем на зависть! Отец авторитетный.

Сергей откусил сахаристого сочного арбуза, сок брызнул по губам.

– Так что ж я – телок? Кто верёвку на шею накинет – к тому во двор и пошёл? Ты уж прости меня, матушка. Повзрослел я, хочется свет повидать, в уссурийскую тайгу поеду работать. В Приморский край надумал я уехать.

Мать обиженно поджала губы, у морщинок серых глаз навернулись скупые слёзки.

– Участок бы под усадьбу взял, дом сложил из кругляка, просторный, со светлыми окнами, и чтоб звенело всё в нём: и сосна, как песня, и детские голоса, и твой с Кларой. А запах-то какой смолистый в только что срубленном доме! И я бы с детишками нянчилась… Счастье-то какое внуков растить! Жду не дождусь того часа, тебя поджидаючи. Пока учился, только на каникулах и видела тебя. Из армии ждала. А теперь вон какое лихонько для меня! На совсем, значит, уезжаешь?..

– В отпуск буду приезжать зимой. Летом, сама знаешь, пожары. А насчёт Клары… Хорошая она, знаю! Ты, матушка, права… Кучкой с братьями и тобой рядом – оно легче жить, друг дружке помогая. С тобой братья остаются. Петька лесной техникум тот же закончил, отслужит – вернётся: вот ему и должность лесничего, и Клара достанутся, вот и пусть будут счастливы. Петьке Кларка нравилась, я-то знаю. А младшенький наш Жорка школу закончит, пусть сразу в сельхозинститут поступает, я помогать стану.

– Клара тобой интересовалась.

– Опять ты за своё, мама. Я же сказал, я поеду своё счастье искать в дальневосточной тайге. Лесхозы везде есть. Была бы шея, а ярмо найдётся. Найдётся и мне должность, а к должности и квартира положена, так что не пропаду, не переживай, да и полюбить ещё успею.

Отгостив недельку, Сергей уехал в Семипалатинск. Проводы были недолгими, в маминых слезах.

В Барнауле Сергей пересел на скорый поезд до Владивостока.

Поплыли мимо новосибирская и красноярская тайга, синее озеро Байкал, где на одной из остановок он купил знаменитого омуля с душком. Забайкальские степи, опять тайга и горные перевалы, приамурские безбрежные заливные луга, долины без конца и края, и вот наконец-то – Хабаровск, столица Дальнего Востока, где жил когда-то его любимый писатель Владимир Клавдиевич Арсеньев.

 

(Конец ознакомительного фрагмента)