Эпоха в лицах: Светлана Рябинина, Борис Оболдин, Евгения Палетте

Рубрика в газете: Эпоха в лицах – XXI век  , № 2026 / 15, 19.04.2026, автор: Светлана РЯБИНИНА, Борис ОБОЛДИН, Евгения ПАЛЕТТЕ

Борис Оболдин

 

Участник великих советских строек, успешный изобретатель и талантливый писатель из Нижнего Тагила, Борис Оболдин всерьёз взялся за перо уже после выхода на пенсию – да так метко, что вскоре его заметили! Автор признаётся: произведения надиктовываются свыше, а главный герой его прозы – человеческая душа.

 

 

– Борис, по профессии вы горный инженер и работали в самых разных точках России: на Кольском полуострове, на Урале, в Заполярье, на Алтае, в Казахстане. Ваши воспоминания о полевых экспедициях больше о суровом быте или о красоте, которая потом просилась на бумагу?

– Во времена моей молодости поездки в отдалённые регионы не были прерогативой только горняков и геологов. Когда государство объявляло очередной объект Всесоюзной комсомольской стройки, от желающих не было отбоя. Мы строили БАМ и КАМАЗ, осваивали новые месторождения.

Ночами напролёт я заворожённо любовался вспышками ярких красок – шторами северного сияния. Однажды попробовал приласкать понравившуюся мне олениху. Сопровождавший её самец попытался меня укусить. Оленевод объяснил, что в брачный период самцы становятся агрессивными.

Мы не делили людей по национальностям. Мы все были друзья. Если приехавший на Чукотку парень собирался жениться на чукотской девушке, государство его поддерживало, в том числе и финансово.

Работая на КМАРуде, я жил в Старом Осколе и неожиданно ощутил эхо войны. У игравших в войну местных ребят вместо деревянных ружей были ржавые немецкие пистолеты, которые они находили в пригородной дубовой роще. Этот район был частью Курской дуги, и здесь шли ожесточённые бои.

– Эти яркие воспоминания отражаются в ваших произведениях?

– Если бы мои сюжеты были связаны с географией, они бы напоминали репортажи. Я сам не знаю, откуда берутся сюжеты. Подозреваю, что и пишу-то не я вовсе, а кто-то водит моей рукой по бумаге. Главный персонаж моих произведений – человеческая душа, которая за событиями и поступками персонажей вдруг засияет ярким светом.

– От авторов часто можно услышать, что произведения им будто надиктовываются извне. Как вы для себя это объясняете? Вы религиозный человек или считаете это эффектом особой работы мозга?

– Человек я верующий. У меня даже есть произведение на библейский сюжет – новелла «В День Шестой». Было время, я ездил в монастырь на Ганиной Яме, где нашли останки семьи Николая Второго. Работал там трудником. Однажды игумен предложил мне перейти на работу к нему, в монастырь. Я согласился и трудился там полгода. Впечатления от пребывания в монастыре весьма сильные.

– Вы пришли в литературу, уже имея колоссальный жизненный и профессиональный опыт. Это осознанное решение – взяться за перо в зрелом возрасте, или вы писали всегда, но не решались показать?

– Творческая жилка пульсировала во мне всегда. В инженерном труде она проявилась в нескольких патентах на полезные изделия. С юности рука тянулась к перу, но я был уверен, что литературное творчество – это удел небожителей, а моё царапанье пером по бумаге – жалкие, ни на что не годные почеркушки.

Всё изменилось с выходом на пенсию. Меня поразило такое жуткое явление, как невостребованность. С этим я смириться никак не мог и, преодолевая стыд, стал писать и публиковать. Неожиданно на меня обратили внимание.

– В 2014 году вы стали лауреатом премии «Бумажный ранет». Что изменила эта победа в вашей писательской судьбе? Поверили ли вы в себя или почувствовали груз ответственности?

– По сути дела, после лауреатства в «Бумажном ранете» я поверил, что для меня распахнулись двери в литературу. Большим событием стало также лауреатство во Всероссийском конкурсе «Георгиевская лента». Меня сразу пригласили в Российский союз писателей. Но к тому времени я уже был членом Интернационального Союза писателей, да ещё и резидентом Русского литературного центра.

После этих событий у меня просто крылья распахнулись. Правда, всегда присутствовал страх напортачить. Автор ведь не знает, плохое или хорошее произведение он написал. Время прояснило эту ситуацию. Всё оказалось очень даже недурно написано.

– Если бы вы сейчас давали совет самому себе – начинающему автору 2000-х, что бы вы сказали?

– Я бы сказал: «В мире столько всего удивительного и прекрасного. И поскольку в тебе открывается дар Божий, то исполняй должное. Прикасайся к этой красоте и запечатлевай её на бумаге. Пиши, пиши, пиши!»

 

---

 

Светлана Рябинина

 

Опытный прозаик из Кирова Светлана Рябинина уверена: хорошая книга должна быть доступной и глубокой одновременно – как распахнутое окно, в котором и новичок, и мудрец увидят нечто своё. О том, как этого добиться, – в нашем интервью.

 

 

– Светлана, вы выросли в семье поэта. Насколько это предопределило ваш путь?

– Я понимаю дистанцию между мной и папой, поэтому никогда не пыталась войти в стихию стиха. Однако с прозой вышло иначе. Мне очень повезло с преподавателем русского языка и литературы в четвёртом классе. Было внеклассное задание: написать подряд сказку, басню, стихи и рассказ, а потом на уроке объяснить, почему выбрана именно эта тема и чем один жанр отличается от другого. Эта методика дала мне осознание: «Это моё». Я нашла своё направление.

Папа всегда поддерживал любые мои начинания и фантазии. Творческие вечера в доме развивали и укрепляли. Никто не смеялся, все поощряли, подбадривали и мягко указывали правильное направление – так, чтобы ты сам к нему пришёл. Самая большая похвала в моей жизни – когда папа прочитал мою книгу и с удовольствием сказал: «А у тебя пойдёт». Зная моего папу, это супер!

– Одна из главных тем вашего творчества – семья и семейные ценности. Что для вас сегодня означает эта тема?

– Семья и семейные ценности – фундамент, на котором зиждется сама ткань бытия. Для меня эта тема трансформировалась из понятия о кровных узах в нечто большее, охватывающее всю сложность человеческих взаимоотношений, переплетённых любовью, поддержкой и общими воспоминаниями.

Я прежде всего говорю о безусловной любви – краеугольном камне любых здоровых отношений. Это принятие другого таким, какой он есть, с его слабостями и сильными сторонами. Семейные ценности – это передача традиций как живого потока, который поддерживает связь с корнями, даёт ощущение преемственности и помогает понять своё место в истории. Это также ответственность – друг за друга, за будущее детей.

В эпоху цифровых технологий семейные узы становятся спасательным кругом, который помогает сохранить человечность в условиях информационного шума. Человек без знания истории, своих корней, подобен дереву, вырванному из земли. Семейные ценности вплетаются в ткань нашего характера, формируют взгляд на мир, принципы и убеждения.

– Вы утверждаете, что литература должна быть доступна разным аудиториям, но при этом сохранять глубину. Как вы балансируете между простотой и содержательностью?

– Это вопрос мастерства, а не компромисса. Ключевое – ясность мысли, а не её упрощение.

Прежде всего, это уважение к читателю. Я предполагаю его ум и эмоциональную восприимчивость, даже если он не специалист. Сложная идея часто облекается в конкретный, узнаваемый образ или ситуацию. Философский вопрос о свободе становится драмой персонажа, делающего выбор. Это даёт «точку входа» для любого.

Язык должен быть точным и ёмким, а не просто простым. Одно верно найденное слово может передать сложность, которой не хватило бы на десять страниц абстрактных рассуждений. Важен принцип многослойности. На поверхности – убедительный сюжет и яркие характеры, глубже – исторический или социальный контекст, психологическая подоплёка.

И последний секрет – доверие к читателю и умение оставить «воздух». Не нужно объяснять всё до конца. Некоторые выводы должны оставаться за текстом, стимулируя самостоятельную мысль. Именно эта недосказанность делает книгу живой после прочтения.

– Что пожелаете своим читателям?

– В первую очередь – встречи. Не с сюжетом или идеей, а с тем глубинным отзвуком, который история разбудит именно в вас. Пусть каждая прочитанная книга станет диалогом, в котором ваши собственные мысли и чувства – полноценный собеседник.

Желаю свободы от ожиданий. Отбросьте «как правильно» читать и понимать. Позвольте себе разочароваться в «положительном» герое, посочувствовать «злодею» или просто насладиться языком. Искусство живёт в оттенках, а не в чёрно-белых схемах.

Желаю терпения к медленному огню. Не все истории рвутся с первых страниц. Дайте им время разгореться. А ещё – смелости быть уязвимым. Позвольте книге ранить, смущать, ставить под вопрос ваши убеждения. Лишь то, что затрагивает глубоко, имеет шанс что-то изменить.

Наконец, желаю вам лёгкости прощания. Чтобы, закрыв книгу, вы не чувствовали пустоты, а уносили с собой частицу её вселенной – образ, интонацию, вопрос – который теперь будет жить в вас.

Читайте не для побега от реальности, а для её углубления. И доверяйте только одному судье – внутреннему «да», когда слово попадает точно в сердце.

 

---

 

Евгения Палетте

 

«Сначала была жизнь, а потом уже слово» – уверена врач-бактериолог с сорокалетним стажем, известный калининградский писатель Евгения Палетте. В нашем интервью – первые послевоенные воспоминания, размышления об источнике смыслов и рассказ о том, как разные литературные жанры объединяются в единый идейный поток.

 

 

– Евгения Валентиновна, ваша семья переехала в Кёнигсберг в 1946 году, когда город только начинал свою советскую историю. Какими были ваши первые детские впечатления? Чувствовался ли «дух старой Европы» среди руин?

– Наша семья переехала в Калининград в связи с назначением отца, офицера Военно-морского флота, в 1946 году. Помню, как мама, стоя за гладильной доской, слушала новости. А я, облачившись в сшитый ею из отцовских брюк костюмчик, принялась маршировать под звуки марша. «А что, хороший бы мальчишка из тебя получился…» – сказала мама. «Нет, мама, я буду врачом и писателем», – ответила я. По прошествии стольких лет не пойму, как я могла сказать такое в свои пять лет.

Многое из тех трагических дней я рассказала в романе «Пейзаж с голубым до самого горизонта».

Проводились работы по разминированию. Было очень холодно. Не хватало продовольствия. Немецкое население ходило на армейские склады перебирать овощи. Русские женщины нередко делились с немцами, чем могли: «Все – люди», – говорили они, отрезая горбушку хлеба немецкому мальчишке.

Моей первой школой был нежилой домик на территории воинской части. Здесь состоялось первое знакомство с родной речью, историей, географией, немецким языком, который мы по понятным причинам игнорировали. Но наши великие учителя не уставали говорить: немецкий – это язык Шиллера и Гёте!

Дух старой Европы, конечно, тоже был. Он есть и сейчас. Но мы почувствовали его позже, когда русские буквально возродили Кёнигсберг-Калининград из краснокирпичной пыли.

– Вы выбрали профессию врача-бактериолога и работали на «скорой» более 40 лет. Помогла ли вам эта работа лучше понимать человеческую природу, когда вы сели за писательский стол?

– В Библии сказано: в начале было Слово. Но мне хочется возразить: сначала была жизнь. Маленькая, одноклеточная, с едва заметными таксисами по направлению к теплу, участию, пониманию и поддержке. С полным отсутствием второй сигнальной системы, откуда до Слова были тысячи шагов.

Так рождались приязнь и отрицание, тайное и явное, добро и зло, зависть и ненависть – и что-то большое и нежное, что потом назовут эмпатией. Так рождалась любовь, которой суждено было стать путеводной звездой, великим стимулом, венцом и смыслом жизни.

В каждой живой клетке есть маленький, тёплый, готовый к действию локус любви. Он прижился там задолго до того, когда появилось Слово. Когда меня спрашивают, почему я выбрала профессию врача, я говорю о великом счастье положить руку на голову страждущего, чтобы унять боль. И молчу о том, что хочу почувствовать в себе этот маленький локус, без которого нет жизни и Слова о ней.

– За роман «Сюзерен» вы получили звание финалиста Международной выставки-ярмарки Бьеннале. Расскажете немного о нём?

– Кто-то скажет, что роман о любви к Родине, к родной траве, звукам и голосам. Кто-то – что он о пережитых вместе горечи разочарований и торжестве достижений. И все они будут правы. Но есть ещё одна вещь – человеческое достоинство, которое никто никогда не отменит. Целостность тебя самого, твоих пристрастий и заблуждений, твоих побед, твоего будущего.

Будущего, которое невозможно передоверить кому-то другому без того, чтобы не потерять себя. Ты стараешься обойти потери и унижения, пока какой-нибудь вирус «о трёх головах» не проникнет в твою кровь, плоть, сознание, не оставив тебе даже имени. И однажды, проснувшись ночью в небывалом смятении, ты вдруг понимаешь, что тебя просто нет. Потому что ни одно живое существо не может существовать в вакууме. Без воздуха, без пространства, без возможности подняться.

– Вы писали стихи с девятого класса, но при этом стали и прозаиком, и переводчиком. В какой ипостаси вы чувствуете себя свободнее?

– Не вижу противоречия. Написав первое стихотворение, я не думала ни о прозе, ни о переводах – только о том, что у меня получилось. А значит, во мне это заложено. И, получив благоприятную почву, состоялось.

Большое влияние на моё становление оказал отец. Интеллигентный человек, большой книгочей. Он окончил училище в 1937 году, когда ещё жили традиции старого императорского флота. Превыше всего он ставил долг, верность, честность с окружающими и с собой. И всегда говорил: «Делай то, что должно. И будет то, что должно быть».

 

Беседовала Ольга ИВАНОВА

 

---

 

Борис ОБОЛДИН

 

УМЕЮ ЛИ Я ЧИТАТЬ?

 

Умею… не умею.… Да не знаю я. Хотя, с одной стороны, вроде и умею. Как буковку к буковке прикладывать я ведь раненько сообразил – пяти лет отроду или даже чуть раньше. Факт этот можно утверждать, вполне уверено, поскольку имеются тому осязаемые, я бы даже сказал – документальные, подтверждения. Тут, всё дело в том, что свой шестой день рождения мне довелось встречать в больничной палате. А в больнице, по такому торжественному случаю, мне полагалась дополнительная передача (читай: подарок). А в подарочном свёртке, поверх яблок и карамелек лежала поздравительная открытка, подписанная батиной рукой: «Дорогой наш сынок…» – ну, и так далее. Текст сей я, на манер церковного дьячка, торжественно прогнусавил на всю палату, чем вызвал у однопалатников, у соболезников и даже у нянечки подозрение в откровенном, ничем не прикрытом лицемерии – во вранье, проще говоря. Ну, да я их тут же и переубедил – отправил у них на глазах ответную «телеграммку» своим родителям. На обратной стороне какого-то медицинского бланка, пыхтя и шмыгая носом, муслякая чернильный «химический» карандаш (входила в те времена в обиход такая штуковина), начертал я вполне распознаваемые прописные буквы: «Дорогие мои папа, мама, сестрёнка…» – ну, и так далее по тексту. В конце – дата, подпись, как и полагается в телеграмме. Позже, два этих «документа» перекочевали в «семейный архив» – легли между страниц альбома со старыми семейными фотографиями, где я и обнаружил их много лет спустя, будучи уже зрелым, несостоявшимся, но устоявшим в чёрное лихолетье, человеком.

Справедливости ради надо сказать, что в том, что я рано научился читать, нет никакой моей заслуги. Виновата во всём наша коммунальная квартира, «коммуналка». Может показаться странным, но у меня о нашей «коммуналке» остались самые тёплые воспоминания. Достаточно сказать, что, живших за стеной дядю Ваню и тётю Машу Литовкиных я всерьёз считал своими родными дядей и тётей. От них можно было получить и вполне заслуженный подзатыльник, и первый, с пылу– с жару, кусок пирога, а то и пряник. Их сын Петька, само-собой, приходился мне почти что братом. В наших с ним потасовках я всегда терпел позорное поражение, в силу того обстоятельства, что был Петька старше меня на целых три года. Зато, во дворе я всегда чувствовал себя под его надёжной защитой. Во дворе и его окрестностях никто даже и думать не смел, чтобы меня хоть пальцем тронуть.

Но, однажды, дружба наша начала рушиться – Петька пошёл в школу. Важный такой стал. Ему теперь, видите ли, не до меня стало – уроков поназадавали выше головы. Благо, священнодействовал он над своими уроками на кухне и я, почти беспрепятственно, мог рассматривать букварь, листать Петькины тетрадки. Тетрадки Петруха аккуратно складывал в какую– то картонную обложку с завязочками. На картонке, как и в букваре, тоже были буковки – эти таинственные знаки какой-то заоблачной, волшебной мудрости. Была в этих знаках, какая-то недосягаемость, чувствовал я, что мне никогда не осилить эту премудрость.

А, всё-таки, настал тот великий день, когда картонка приоткрыла свою тайну. Написанные на ней буковки, ни с того ни с сего, вдруг взяли да и связались в осмысленное слово. Я даже не сразу сообразил, что произошло. Глянул на них ещё раз, потом ещё – и каждый раз буковки связывались в одно и то же слово. Вот тут-то я и заблажил, заголосил от избытка переполнявших меня чувств: «Папка! Папка!».

– «Ну, что ещё?» – батя возгласы мои на свой счёт принял.

А я уже совал ему картонку, тыча пальцем в эти самые распрекрасные буквы: «Папка!».

«О как… – сказал отец и написал что-то на полях газеты – а это словцо осилишь?».

Собственно, слов было два, а между ними зачем-то ещё и палочка, какая-то. Буковок было много, но сопротивлялись они не очень долго. «Сено – солома» – вот, что батя написал. Он ласково толкнул меня ладонью в лоб и сказал: «Голова…, весь в отца растёшь, парень». Видно было, что он доволен.

Больше всех, событию этому радовалась мама. Светлой памяти, матушка моя, будучи неграмотной, пуще всего боялась, что дети её могут остаться неучами и, до конца дней своих, будут волочить подёнщину. Чего-чего, а подённой каши нахлебалась она сполна, будучи «западэнкой», то есть, урождённой в Западной Украине – и детство, и юность её прошли за пределами «нерушимого» Союза, на беспросветной той подёнщине.

Мать с отцом были довольны – я же, на какое-то время получил индульгенцию на все свои проказы. Да мне уже и не до шалостей было. Едва открыв утром глаза, я искал, что бы такое прочитать. Для чтения годилось всё: листки отрывного календаря, нарезанная газета, снятая с крючка в туалете, басни Михалкова, «Капитал» с портретом Деде Мороза на обложке, правда, без шубы и колпака.

А потом настал день, навсегда запечатлевшийся в моей памяти. Нагнал на меня жути кучерявый дядька, у которого борода росла на щеках, а подбородок оставался абсолютно «босым». Имя его, я без особого труда прочитал под портретом: «А.С. Пушкин». Напугал он меня так, что я по-первости напрочь отказывался спать один и настырно лез к матери под тёплый бок. Рассудите сами – это же надо, такое написать: «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца». Это вам не Баба – Яга, какая ни будь. Это – утопленник! Настоящий!

Эх, золотое это было время, когда я находился в счастливом заблуждении, думая, что всё, однажды начертанное на бумаге – есть истина в последней инстанции, способная материализоваться в любую минуту. Пройдёт ещё много лет, прежде, чем до меня дойдёт смысл слов про то, что бумага всё стерпит. Она же белая и за чужие грехи краснеть не собирается. Но я всегда помятую и про то, что рукописи не горят. Они живут своей жизнью, в своих пространствах. И жизнь их, похожа на жизнь людей – со своими грехопадениями и с неуёмным устремлением к небесным высотам совершенства.

Но всё это произойдёт гораздо позже. А пока, я изо дня в день возрастал в своём читательстве и вконец уверился в том, что читать я умею.

И вот тут-то и произошло событие, не оставившее от моей уверенности и следа.

Событие это связано с появлением в нашем коммунальном ковчеге нового обитателя. В тот вечер квартира наша на часок погрузилась во тьму. Единственным источником света стал фильмоскоп, проектирующий кадры диафильма прямо на побелённую коридорную стену. И тут скрипнула, никогда не запиравшаяся, входная дверь, впустив с лестничной площадки в прихожую косой луч света, который тут же закрыла чья-то громадная тень. Тень постояла в замешательстве секунду-другую и пророкотала низким, хорошо поставленным голосом: «Здравствуйте, люди добрые. Литовкины здесь ли проживают?».

Тётю Машу, будто кто током ужалил. Сначала с грохотом упала на пол её табуретка, потом метнулась в прихожую тёти Машина тень, тут же растворилась в непроглядности этого монумента и завыла дурным голосом. Сквозь вой, можно было угадать слова: «Братик…. Родненький.… Вернулся…». Добродушно рокочущий бас, пытался её успокоить.

Сразу же поднялся небольшой переполох. В просторном коридоре вдруг стало тесно. В темноте задвигались стулья – табуретки, грохнула об пол какая-то склянка, кто-то кому-то наступил на ногу, всем надо было в прихожую. Наконец зажёгся свет. Началась церемония целований, объятий, рукопожатий, радостных возгласов. Потом гость стал со всеми знакомиться. Дошла очередь и до меня. Улыбаясь, великан глядел на меня так, будто он все эти долгие годы только и делал, что бродил по белу свету и разыскивал этого самого распрекрасного, самого разумного, в общем, самого – самого мальчугана, и вот он его нашёл. Гость осторожно положил свою громадную ладонь мне на плече и сказал: «А я – дядя Боря».

– «И я тоже – Боря».

От этой новости гигант прямо засветился радостью. Подхватил меня на руки, поднял под самый потолок и затрубил: «Да мы с тобой тёзки! Ну, брат, и повезло же мне!».

Надо ли говорить, что я сразу влюбился в этого большого человека. Да и было за что его любить. И дело не в том, что он был красив. Красив, какой-то настоящей мужской красотой, чуть грубоватой и от того ещё более выразительной. И даже не в том, что от него исходила могучесть и физическое здоровье. Самое главное было в том, что он буквально сиял добротой, какой-то нерастраченной любовью ко всему живому и, особенно, к нам, пацанам. А ещё от него веяло далёкими землями, чужими ветрами, другими травами, другими снегами. И я как-то сразу решил, что дядя Боря и есть тот самый Робинзон Крузо, про которого мне рассказывали «взрослые» парни – десятилетки, прочитавшие все-все книжки на свете. Этот самый Робинзон Крузо, много– много лет жил на далёком необитаемом острове и никак не мог оттуда уплыть к себе домой, к своей любимой сестре, тёте Маше. Когда же дядя Ваня с батей осторожно расспрашивали его о тех далёких землях, он улыбался и говорил: «Жить везде можно. Человек ко всему привыкает».

И вот ведь какая странная штука получается. Вроде бы у ковчега нашего и мебель не поменялась, и стены прежние остались, а жизнь стала немножко другой. Все улыбаться чаще стали, чаще песни петь. Про Волгу-матушку, про удалого казака, про кудрявую рябину. К ужину теперь обязательно были гости, и гостям все были рады. Разве что я немного капризничал. Ну, да меня и понять можно, ревновал я своего большого друга даже к коту Барсику – большому охотнику до дяди Бориной ласки. А уж про гостей и говорить нечего.

Зато по утрам дядя Боря всецело принадлежал мне. Просыпался я рано. Вместе с моим другом провожал на работу старших, якобы помогал Петьке собраться в школу, а уж потом погружался в мир волшебной игры со сказочным великаном.

Но, только вот в то памятное утро, волшебной игре предшествовал волшебный ритуал. Ритуал назывался «бритьё». На кухонный стол водрузились зеркальный диск на подставке, алюминиевый стаканчик с обмылком, рядом легли, видавший виды помазок – кисточка, и «опасная» бритва. Бритьё, как и любое священнодействие, требует определённой сосредоточенности, а то обстоятельство, что мы с Барсиком, в момент этого священнодействия, тёрлись о дяди Борины колени, настрою на сосредоточенность никак не способствовало. Проще говоря, мы мешали. Вот тогда-то, мой большой друг и решился на маленькую хитрость. Для начала, он мазнул по моей мордашке намыленной кисточкой, потом чуть отстранился, разглядывая меня, как художник, который только что нанёс последний штрих на картину и теперь оценивает своё произведение. Потом удовлетворённо хмыкнул и сказал: «А что, если ты, мил человек, почитаешь что-нибудь для своего тёзки? А я бы послушал». Предвкушая удовольствие от прослушивания, он цокал языком и жмурился, как Барсик на солнцепёке.

Почитать – это я мигом, только за книжкой сбегаю. Вместо книжки попался журнал. Я уже знал, что он называется «Огонёк». Вообще-то «Огонёк» цветной, яркий журнал, но этот номер был чёрно-белый. Потому что весь он был усеян военными фотографиями – танки, самолёты, разрушенные города. Только на обложке сияла красная надпись. С неё– то я и начал читать. Тут, правда, я немножко схитрил – сначала в уме сложил все буковки, а уж потом отбарабанил по слогам всю надпись целиком: «Ста– лин– град-ска-я бит-ва». Отбарабанил и стал ждать похвалы. Я уже стал привыкать к тому, что за чтение меня хвалят.

Вместо этого, я услышал, как брякнула о стол, выпавшая из дяди Бориных рук, бритва и, вконец севший, и без того низкий голос дяди Бори медленно – медленно пророкотал: «Там написано – Вол-го-град-ска-я».

Ну вот, я так и знал – дядя Боря не верит, что я умею читать. И я стал настаивать: «Не-а! Тут написано – Ста-лин-град-ска-я! Вот так вот!».

Теперь, голос дяди Бори стал похож на приближающуюся грозу: «Я же сказал – Волгоградская!».

Да чего он спорит-то? Тут же всё ясно написано! Сейчас я ему докажу: «Вот, смотри: эта буква «сэ», эта буква «тэ», эта буква «а» – Сталинград!».

Где-то на нашей Земле гремели грозы, бушевали ураганы, извергались вулканы, происходили землетрясения, но всё это было ничто по сравнению с тем, что обнаружил в себе дядя Боря. Он сграбастал своими громадными ручищами мои плечи, начал трясти меня, как сломанную погремушку и загрохотал: «Волгоград! Волгоград! Волгоград! Повтори – Волгоград! Волгоград!».

И тут мне стало страшно. Нет, не из-за того, что дядя Боря вытряхивал из меня душу. И не из-за того, что теперь на меня смотрели дикие, абсолютно безумные глаза на искажённом яростью лице с намыленной левой щекой. Просто за спиной моего славного дяди Бори я увидел мутную, непроглядную бездну, в глубинах которой и прятался тот самый таинственный остров, на котором много-много лет был дядя Боря Робинзоном Крузом. И таких Робинзонов Крузов на острове было много. А ещё на нём жили все Бармалеи, Кащеи Бессмертные и всякая нечисть. Какая-то кикимора болотная грозила мне корявым пальцем и хохотала: «Ох, смотри, парень! Попадёшься ты мне, попадёшься, Робинзон Крузо!».

Мне было так страшно, что я едва нашёл в себе силы, чтобы пролепетать: «Волгоград…».

А дядя Боря упал на стул, стал терзать своей ручищей горло, будто ему дышать нечем было и, вдруг, начал часто-часто кашлять, сотрясаясь всем своим могучим телом.

То, что это дядя Боря так плачет, я понял, когда увидел его глаза, полные слёз. И ещё я расслышал его слова: «Ну, прости ты меня, тёзка, прости».

А за что мне его было прощать? Мне его жалко было. Бросился я к нему на грудь, пытаясь обнять его большую фигуру, чувствуя, как ухает, бьётся о мою щёку его большое, такое доброе, вконец истерзанное сердце и завыл: «Волгоград, Волгоград, Нету никакого Сталинграда!». Я плакал и думал про то, что всё, чему я научился – это буквы складывать. А читать я и не умею вовсе. И научусь ли когда-нибудь читать по настоящему, я тогда не знал. Да я и сейчас не знаю. Одно утешает – живой я ещё. И я обязательно научусь читать. А там, если даст Бог, может, даже и писать выучусь. Буковки-то на бумагу переносить я умею.

 

---

 

Светлана РЯБИНИНА

 

ПОИСКИ БОГАТЫРЯ

(Сказания бабушки Степаниды)

 

 – Ну-ко, спать ложитесь все. Время вышло за обед.

– Бабушка, а сказка где?

– Ладно, будет сказка вам.

Только живо на бочок, да и к стенке.

Всем молчок.

Нас просить не нужно дважды.

Вмиг все бросились в постель.

Бабушка расскажет сказку –

Нет таких в книжонках ваших.

– Нонче будет сказ богине,

Нашей умнице Ягине.

Кто хотел поспорить здесь,

Передумал, молодец.

Старшие его толкнули, и вопрос,

Что рвётся с губ, там остался – ну и пусть.

Бабушка меж тем уж бает:

– Нонче было али в старь,

Жил во стольном граде царь.

Правил он, как говорится,

Справедливо и ретиво.

Все вокруг считались с ним.

Сам же был в делах отчётен

Лишь пред Господом одним.

Долго ль, коротко ль он правил,

Русь стерёг да люд берёг.

Лишь баяны дерзко бают,

Будто в молодости раз

Он забрёл в заветный край.

Долго шёл царевич,

Вдруг увидел пред собою –

Лес раскинулся стеною.

Сыр-дремучий чудо-Бор –

Не окинет разом взор.

Словно древний богатырь,

Он повёл плечами вширь,

А косматы шелома

Воздвигал под облака.

Будто хвойная дружина,

Что никем неодолима,

Опочила станом здесь

И заводит гулко песнь

В гуслях ветра-непогоды

Про былинные походы

Да про витязей Руси, здесь

И тайны их хранит.

Наш орёл остановился,

В пояс лесу поклонился:

– Ой ты, Сыр-дремучий Бор,

Отвори мне свой затвор,

В зелен терем пропусти,

Потайные вскрой пути.

Возмахнул кудрями Лес

И уста свои отверз:

– Не ошибся ли ты, часом, –

Молвил кряжистым он басом.

– Много витязей лихих,

Пеших, конных-верховых

Клад сыскать пытались здесь,

Только все не возвращались.

Коль задумал ты худое,

Оком глядя на чужое,

Или хочешь ты, как тать,

Злато-серебро пытать,

Грады, веси, сёла грабить,

Суд кровавый в мире править –

Здесь ничто ты не найдёшь,

Только смерть свою снесёшь.

Время есть ещё очнуться

И обратно возвернуться.

Добрый молодец в ответ:

– За душою худа нет.

Лишь хочу познать секрет,

Я природы, наконец.

Дабы будучи царём

Править мог я милосердно.

Мог сберечь и люд простой,

И природы волшебство.

– Любо ты мне говоришь.

Стань защитником Руси –

Отчий край убереги.

И тебе я услужу –

Тайный кладень укажу.

В глухомани есть поляна,

Кругом сосны-великаны,

Под одной сосной кондовой

Ключ струится родниковый.

Коль испьешь из той криницы,

То услышишь по глушице

Шорох лиственных кустов,

Рык звериных голосов,

Гомон всей ватаги птичьей

Про животный их обычай,

Про лесные сказы-песни.

Заночуй на этом месте.

Древний сказ уразумеешь

И богиню ты узреешь.

Коль по нраву ей придёшься,

Так откроет свой секрет

И в чертог к себе возьмёт.

Длань свою я подымаю –

Путь-дорогу открываю.

Лапник хвойный лес поднял,

Средь стволов открыл прогал.

Ветви расплелись тугие,

Корни спрятались крутые.

И чуть слышимой стопой

Царский сын идёт тропой.

Замуравилась дорожка,

Заколодилась немножко,

Так и кажется порой:

Крепь сомкнётся пред тобой.

Под шатром нависших крон

Полумрак со всех сторон.

Вся дремучая застава

Богом ставлена на славу,

Чтобы орды басурман

Не губили б люд простой.

Защищает славный Бор

Русь святую с давних пор.

Сколько времени он шёл –

Знать, не ведает никто.

Королевич наш шагал

В глубь сперва березнячком,

Там болотинка, тут падь.

День изволил вечерять.

Ясно солнышко с небес

Затворилось в тёмный лес.

Сень густая осмеркалась –

Ночь на землю надвигалась.

Здесь и вынесло беднягу

На былинную поляну.

Вот кондовых сосен строй,

Ключ с волшебною водой,

Мурава постелью льнёт –

Отдыхай-ка без забот.

Тут достал царевич сумку,

Скинул наземь, развернулся.

Немудрёный свой запас

Съел охотно в тот же час,

Опосля запил водицей

Из ключа, что здесь же лился.

А затем, как на кровать,

Лёг на мох под сень дубрав.

Глядя в небо средь дерев,

Стал смотреть, как звёзд канва

Рассыпалась в небесах.

Велики творенья Божьи –

Свет зари померк на всхожье,

И раздумье вековое грезит

В соснах про былое.

Ели грозны, многолики,

В дебрях вытянули пики,

Лишь криница шепчет тихо

Возле уха там водицей.

И под этот шепоток

Странник глаз сомкнул уж свой.

Только что же? Среди ночи

Он услышал голос тонкий,

Колокольчик будто звонкий.

– Кто здесь? – тут он вопрошает. –

Аль нечистый потешает?

Назови себя скорее,

А не то убью, злодей.

А в ответ ему раздайся:

– Эй, царевич, не пугайся,

То волшебный родничок,

Серебристый быстерок.

Коль испил моей воды,

Будешь всюду слышать отныне

Всякой твари их язык,

Поднебесной птицы крик,

Шелестенье ветерка,

Лопотанье ручейка.

Не дивись, в лесной глушице

Всяки бродят небылицы.

Витязь-бор мне весть оставил,

Что тебя ко мне направил.

Что ж с богиней – тут ты сам,

Должен сердцем её взять.

Да на силу не надейся –

Велико её уменье

В ратных подвигах с мечом.

Бают до сих пор, пока

Нет ей равных в трёх мирах.

Ты ж возьми её любовью –

Ведь она души не чает

И детей всех привечает,

Бедных сироток, к себе.

Здесь она им кров даёт,

Обучение ведёт.

Матушку все так и знают,

Каждый путь ей здесь укажет,

Где младенец без опоры,

Что погибнуть может скоро.

А сыскать её ты сможешь

В чаще леса у горы,

Где пещера «Ра» стоит,

Что в Ирийских-то горах.

В той пещере огнём вечным

Она души и тела очищает добела.

Их потом никто не видит –

Ибо будут те служить

Лишь богам только одним.

В нашем мире нет их боле,

Так чисты они, безгрешны

Жить средь нас сей жизнью бренной.

Ты теперя спать ложись.

Растворись, дремуча муть,

И подай вам добрый путь.

Овидь неба над лесами

Озарилась, будто пламя,

Верховые облака подрумянили бока.

А за ними и жар-птица

Полетела, заискрилась,

Над леском махнув хвостом,

И полянку осветила,

Росы в травах засияли,

Растворился полумрак,

Всё заполнил птичий гам.

Здесь ему открылось диво:

Птичий голос прояснился,

Всякий жук иль зверь лесной –

Говорили, величали.

Стройным смыслом всякий в деле.

Витязь встал под этот гомон,

Поклонился сторонам,

И ручью поклон отдельно

Он земной в благодарность отдаёт.

Никого не позабыл,

Всех сумел здесь одарить.

Долго ль, коротко он ехал,

Только вот уж и гора.

У подножия – пещера.

Возле входа там девица

Красотою неземной:

Сок вишнёвый на устах,

Родниковый плеск в глазах,

Щёки в яблоневом зное,

В косу русу украшенья

Вплетены на удивленье,

На главу одет венец –

Любо-дорого смотреть!

А сама в одёжах белых,

На ногах-то башмачки

Всё из злата и парчи.

Тут царевич с коня спрыгнул,

Подошёл к девице смирно.

В пояс ей поклон отвесил

И хотел уже приветить,

Только дева не ждала,

Разговор свой завела:

– В гости ты сюда ль приехал?

Али заплутал слегка?

– Я тебя искал, богиня, матушка-Ягиня.

Не серчай, прошу тебя.

Ведь прислал меня к тебе Витязь-Бор,

Что несёт свою заставу,

Бережёт былинный край –

Русь святая называй.

Я к тебе за наставленьем

И хочу умом постичь,

Что в душе моей сидит.

– Мудрость – дело наживное.

Правда, есть один урок.

Велики те знания будут.

Коли пройдёшь ты испытанья

И докажешь, что достойным

Можешь стать,

Будешь ты учеником.

Ну а нет – так дух долой!

Поразмысли на досуге.

Время есть ещё очнуться

И обратно возвернуться. Ну, так как?

Быстро сказ лишь здесь ведём,

Дело будет тяжело.

Долго ль, коротко ль, не знаю,

Но несу благую весть,

Что не сгинул молодец.

Он умом своим постиг

Тот источник вдохновенья –

Сердца вещего прозренье,

И узрел он наконец

Высший замысел Небес.

 

 

---

 

Евгения ПАЛЕТТЕ

 

ИЗ ЦИКЛА «ГИПЕРБОРЕЯ»

 

 

* * *

 

На ледяной стене, за снежными ветрами,

в полночной темноте, до самой до весны –

сияние небес «меж теми и меж нами» –

меж теми, кто там был и кто лишь видел сны.

Безмерность лет назад, за Северным Бореем,

где солнце, заходя всего два раза в год,

благословив собой страну Гиперборею,

благословило с ней и весь её народ.

Привет тебе, земля Евразии Великой,

где не было ни слёз, ни боли, ни тревог,

ни жалобы, ни зла, ни зависти безликой,

лишь музыка была слышна со всех дорог.

Гиперборейский Маг, постигший свет Эллады,

и Артемиды брат, Борейский Аполлон,

летали на Олимп, в Эгейскую прохладу,

когда Борей вступал в полдневный свой сезон.

И, возвратясь домой на лёгкой колеснице,

запряжённой по-царски тройкой лебедей,

он будто видел эллинские лица,

ушедшие с прародины в Балканский мир людей.

Унёсшие с собой все сладостные грёзы,

животворящий дух веселья и добра,

что не могли сковать внезапные морозы,

и – счастье, что летало там ещё вчера…

 

 

* * *

 

Спит Маточкин Шар. Ночь на Новой Земле.

Мне память земная про всё рассказала.

Лечу не на ветре, попутном крыле,

не морем плыву я обратно к началу –

в прародину нашу лебяжью опять

потоком желанья – туда, в заповедные сини –

уносит меня, чтобы молча предстать

пред ликом счастливой судьбы

Лебединой Богини.

Там – раки зимой. Хоть ножом темень режь.

И с факелом надо идти. Не пройти – протолкнуться,

чтоб птицу увидеть. И – хоть не вернуться –

узнать, что с годами придёт, а что – меж…

И так ли – любовь и достаток кругом

в Лебяжьей стране от наследства титанов…

И где справедливость построила дом,

раз нет её вне… Вне вражды и обманов.

И так ли, как встарь, лебединый восторг,

враз сбросив своё у воды оперенье,

затеет шутливый, по-доброму, торг,

прекрасными девами став на мгновенье,

плескаясь в воде. Поджидая того,

кто тайно похитил её одеянье…

Любовью и жизнью подарит его,

не смея перечить судьбе-предсказанью.

И так ли царит здесь по-прежнему мир,

и чувства людей и титанов простые,

и лебеди – птицы и знаки России,

несут свою правду в свободный эфир,

где рыщут валькирии в вечном движенье,

летающие над полями сражений…

 

 

* * *

 

Десятый день с утра и до утра –

дождь. На траву, замшелую дорогу.

За ней – алтарь. Священная Гора.

И силуэт на ней, как будто – Бога.

Раскинуты объятья – всем окрест –

кто был здесь, и теперь пришёл в Печоры.

Гиперборейский знак – словенский Крест,

не ведавший ещё, что стужа скоро.

Что поменяется земная ось –

там, где был юг, однажды север станет.

И арии уйдут, кто вкривь, кто вкось,

а кто в пещеры земляные канет.

И будет Золотой там длиться век.

И будут дни и счастливы, и вольны.

И Миф и Правда от молочных рек

к кисельным берегам прильнут невольно.

А на Земле, то ль от земной оси,

то ли, как в год рождения Венеры –

огонь, потоп, и, сколько ни носи,

не унести волнам арийской веры.

Кто – на Балканы. Кто ушёл в Иран,

когда людей ещё там было мало…

А кто достигнул острова Руян,

где русский дух Аркона создавала.

Пока однажды Рюрик, или Ран,

не приглашён был русский дух уважить.

И он отплыл от острова Руян

в оставленной земле когда-то княжить…

И снова тьма над всем. И дождь с утра.

Земная ось опять шалит не в меру.

Алтарь. Дорога. Белая Гора.

И – старый лаз в забытую пещеру.

Не мешкая, оставив ливню лить,

чего предотвратить я не умею,

я ухожу в пещеру – сохранить

Высокий дух Земли Гиперборея…

 

 

ИЗ ФАНТАЗИИ «КАРНАВАЛ»

 

– Привет, друзья! Великий день настал, –

проговорил мышиный Предводитель.

Он – живописен. Не велик, не мал.

Манер и чувств изящных повелитель.

Усы – вразлёт, и шляпа – набекрень.

Жест левой лапкой, требующей слова.

– Нам всем не нравится над нами эта тень, –

сказал, взглянув куда-то вверх, сурово.

– Да. Нам не нравится, – сказал он снова вдруг, –

и темнота, и наглость полной ложкой,

и непобедный, но коварный дух…

И это – первый враг наш после кошки…

Раздался смех. И в тишине густой,

не дав её сомнению ни шанса,

и, вопреки искусству конферанса,

раздался голос ясный и простой:

– Не нравится? Так убедите всех,

что вы – всесильны… – И повальный смех

распространился вширь на чердаке,

как шевельнулся замок на песке…

Но замка не было. Зато под самой крышей,

тесня друг друга, сплошь стояли мыши.

Их карнавальный вид – пастух, солдат,

кузнец в защитном фартуке и шлеме,

и женщина, чей муж, и сын, и брат

плечом к плечу стояли между всеми…

И будто нет пространства, нет пути

иного им, как только враз и вместе

идти вперёд, идти, идти, идти

к большой победе мужества и чести.

И был момент, когда в какой-то миг

игра переместилась вдруг в реальность.

И темнота, сорвавшаяся в крик,

нарушила немую театральность.

И виделось одно – пастух, солдат,

кузнец в защитном фартуке и шлеме,

и – женщина, чьи муж, и сын, и брат

плечом к плечу стояли в ряд со всеми…

 

 

ИЗ ПОВЕСТИ «ДОРОГА БЕЗ КОНЦА»

 

И день и ночь по зимнему путищу –

по рекам снежным, мартовскому дню

речушек всех – из всех одну не сыщешь –

шли люди в летописном том году.

Шли лучники, копейщики и просто –

с нехитрою поклажею в руке.

И ближние. И – кто уже вёрст по сто

отмерял этой дальней Стынь-реке.

Снег падал впереди и за спиною,

не зная ни краёв, ни середин.

Мёл всем в лицо. За пеленой одною

шёл каждый так, как будто шёл один…

А где-то там за пограничным бором

день завтрашний стыл стужей впереди,

у озера, дед сказывал. И скоро

уж видно будет озеро. В чуди

зовётся Пейпус… Ни мольбы, ни плача

не будет – биться копьям рать о рать,

пока падёт другая! А иначе

зачем же день останется лежать

на месте том… Вон, для того, быть может,

что чуть правей, шаг в шаг, нога к ноге,

идёт сквозь снег в кафтане рыжем… Ножик –

оружие в коротком сапоге.

За ним – другой. Хоть – с ножиком промашка,

зато – копьё, и страха ни на грош.

Поёт себе. Все думы – нараспашку!

А тронь попробуй кто-нибудь… Не трожь!

Не тронь ни думы, ни земли, ни песни.

В них столько нас, что так и не поймёшь,

кто же сложил её? Михалка если,

то будто и Онфим с Михалкой схож,

когда поёт её. И дед, что был в разведке

и видел Псковский полк из-под руки

у озера, похож, как все зарубки-метки

у дуба, там считавшего полки.

Как в чём-то все мы – мёртвые, живые –

одно… Как на исходе той зимы

осознанное кем-нибудь впервые,

как часть себя – большое слово – МЫ!