Улыбающийся литератор

№ 2026 / 32, 14.08.2026, автор: Вера ЧАЙКОВСКАЯ

Прочла летом увесистую книжку Натальи Громовой и Татьяны Поздняковой «Шкловские: семейные хроники (М.: АСТ, 2025). Но пишу я не рецензию на эту очень хорошую и нужную книгу, а хочу уловить некоторые мысли, которые она у меня вызвала. А если книга заставляет о чём-то задуматься, – это уже знак качества…

 

 

В первую очередь, мысли о самом Викторе Шкловском, который, конечно же, в центре своего разветвлённого семейства. Да, вот этот улыбающийся Шкловский (а «настоящие» литераторы для обыденного сознания должны быть угрюмы), которого я впервые увидела на экране телевизора первокурсницей филологического факультета, – совсем уже старый, круглоголовый и действительно улыбающийся, правда, уже чуть усталой, но всё ещё обворожительной улыбкой и говорящий какие-то отдельные, не совсем ясные фразы, которые все вместе буквально завораживали. Он читал на телевидении лекции по литературе. Было в лекторе что-то магическое. И по «гамбургскому счёту», о котором он в эпоху размытых и извращённых критериев всем напомнил, – было ясно, что это человек высокого полёта.

Можно понять известного деятеля Серебряного века, который случайно разговорился с первокурсником Шкловским в трамвае и был так потрясен, что пригласил его пообщаться с собственным сыном, чтобы тот стал похож на него. Боюсь, что юный Виктор задания не выполнил. Чтобы стать похожим, – надо было родиться Шкловским!

 

 

А улыбка? Откуда она в годы (по сути, все сплошь!), когда было не до улыбок ?! Репин, увидев гимназиста Шкловского, счёл его похожим на Лермонтова и таким изобразил. В «лермонтовском» случае – это улыбка скрытого отчаяния, полного неверия в жизнь, которая «такая пустая и глупая шутка». Но это далеко не всё, что было в улыбке Шкловского! Есть в ней и первоначальная «наивная» радость бытия, как у архаичных греческих кор (девушек), украшающих Эрехтейон. Но и это не всё. Есть в ней некое артистичное, мужественное, бесконечно живое начало, присущее Виктору Шкловскому в реальной жизни и делающее этого невысокого, лысого и дурно сложенного человека с неприметными чертами лица удивительно обаятельным и неотразимым для женских сердец!

Помню, как меня, уже много читавшую про «формальную школу» и ОПОЯЗ, при первом знакомстве по телевизору, – неприятно поразило, что рассказчик всё время кается в том, что написал в молодости. Когда-то он за это сильно пострадал, но теперь-то, в 70-х, можно было не каяться!

Сейчас я думаю, что это был способ какого-то «непрямого» разговора с самим собой и со слушателями, попытка «остранения» (изобретённое им удивительное словцо-термин!), оживления в душе старого, которое вновь становилось жгучим, всё ещё спорным, удивляющим, а следовательно, актуальным не только для творца, но и для его читателей!

Вот я и вышла на эту его «непрямую» манеру говорения, которая так меня с первого разу поразила! Потому что искусство – это не пересказ увиденного и случившегося, что мы, кстати, постоянно встречаем в современной прозе, а какой-то поворот к противоположному, к неизвестному и вызывающему поэтому особый жгучий интерес. Вспоминаются «Zoo, или Письма не о любви» Шкловского, которые я первокурсницей читала в Ленинке, в сущности, не зная толком, что у него там было (или не было) с Эльзой Триоле. Единственное, что я понимала, что это письма все пронизаны любовью, что они именно о любви, – и это действовало гораздо сильнее, хотя автор говорил по видимости о чём-то другом… Мне кажется, что и все «теоретические» писания Шкловского построены по этому, вполне художественному принципу, как оказалась втянутой в эту же отчаянную историю и его собственная единственная жизнь. Поражает, как он сумел оторваться от прекрасной и чтимой им жены Василисы Шкловской-Корди и дочери Варвары (обожаемый сын Никита погиб на войне, возродившись гораздо позже во внуке Никите) и в конце концов соединиться с любимой, но стервозной и изменчивой Серафимой Суок (былой подруге Олеши, вдовы репрессированного Нарбута). В этом тоже ощутимо то желание преображения собственной жизни, изменения привычного видения и знания, о котором он толковал, говоря об искусстве.

Но как жил этот громкий и яркий человек, «скандалист», по определению Вениамина Каверина, в послереволюционные годы, когда был репрессирован старший брат и многие друзья и соратники? Конечно, пришлось притихнуть и порой говорить какой-то преувеличенный абсурд – мол, Россия не родина слонов, а родина мамонтов! Но известны и его «взрывы», бурные эксцессы – проявления вулканического темперамента. Положим, наговорил кучу обидного для слуха Герберта Уэллса при его торжественном приёме у Горького, в бешенстве прервал Андроникова в его речи в Доме литераторов к десятилетию смерти Юрия Тынянова, когда тот коснулся «идеологических ошибок» замечательного литератора – ближайшего друга Шкловского. Между прочим, в «Вопросах литературы» давно опубликована захватывающая переписка троицы друзей – Шкловского, Тынянова и Эйхенбаума (1984, № 12).

Но существует мнение, идущее ещё от ученика Шкловского Аркадия Белинкова, что Шкловский «сдался». Мне кажется, что это неправда. За освобождение того же Белинкова он мужественно боролся, писал письма «по начальству». Причём в письме к Константину Симонову он не защищает ученика от мифических обвинений, а просто пишет о его таланте. Нужно спасать талант! Вот что было важно Шкловскому и что было совершенно безразлично «политизированным» чиновникам.

Ошибался, порой трусил? Да! Но пусть первым бросит в него камень тот, кто без греха. Завет Христа, между прочим.

Уже за то, что они вдвоем с Василисой были почти единственной надеждой и опорой для бездомных и нищих Мандельштамов, – многое можно ему простить. Чувство внутренней правоты, присущее в русской культуре Карлу Брюллову и Кипренскому, Ахматовой и Мандельштаму, – было в высшей степени ему свойственно. Но, повторяю, это вовсе не значит, что в реальной жизни Шкловский не ошибался. Не ошибаются только такие твердокаменные люди, как чеховский доктор Львов с его правильной «прописной» моралью… В реальной жизни всё неоднозначнее, мучительнее и сложнее. И тут у Шкловского своеобразное «непрямое» говорение, какие-то парадоксальные сдвиги смыслов и энергий. Это «непрямое» говорение искал в своей замечательной «Психологии искусства» (написана в конце 20-х годов, опубликована в 1965) Лев Выготский, говоря о «противочувствии», а ещё раньше о странной магии бытия, когда для всего живого, в том числе и для человека, привлекателен как полюс жизни, так и полюс смерти («Эрос и Танатос») ,писал в своей гениальной философской книге Зигмундт Фрейд («По ту сторону принципа удовольствия», 1920). В разных аспектах жизни и культуры эти «магические» творцы ищут не «прямые ответы», а парадоксальные переплетения противоположностей, реакции «остранения», которые открывают гораздо более глубокие пласты правды…

 

 

Думаю, что такие люди, как Виктор Шкловский оправдывают свою эпоху, показывая её масштаб и грандиозные человеческие возможности. Само их существование говорит, что и в тяжелейшие времена можно сохранить в себе самое драгоценное. Причем одной из этих не утраченных драгоценностей Виктора Шкловского – и была, как мне кажется, его удивительная улыбка!