Без друга

№ 2011 / 1, 23.02.2015

Хо­ро­шо с дру­гом в лу­гах. Ес­ли вес­ною – зе­лё­ные тра­вы све­том се­ре­б­ри­с­тым пле­щут и убе­га­ют под ве­т­ром тёп­лым за дым­ча­тые да­ли, ото­ро­чен­ные бе­лым ча­с­то­ко­лом бе­рёз, на­ли­ва­ю­щих­ся ис­кри­с­тым и креп­ким, как гор­ное ви­но, со­ком.

Хорошо с другом в лугах. Если весною – зелёные травы светом серебристым плещут и убегают под ветром тёплым за дымчатые дали, отороченные белым частоколом берёз, наливающихся искристым и крепким, как горное вино, соком. Жизнь обнялась и переплелась в порыве обновления с природой, и приветствует нас, понимающих её и воспевающих её.






Иван АКУЛОВ
Иван АКУЛОВ

Хорошо с Иваном Акуловым, братом моим старшим, зимою, в сумерках лунных, в раздумиях звёздных, часы и часы коротать, стихами и прозой потчуя его и себя, его и себя. А снег, Богом осиянный, поскрипывает и поскрипывает, а звёзды голубоватыми лучами легонько, легонько сугробов неуклюжих касаются и касаются.


И луна – за окном слушает. Умная – как старуха. Верная – как собака. Вечная – как тайна. Знакомая – с рождения твоего. Понятная – с детства и до зрелости твоей. Над тобою – она. Над судьбою твоею – она. И над Россией – она, языческая, скифская, русская, близкая, близкая: погладить её, одинокую, хочется, да занебесные меридианы в звёздах и трепете недосягаемы… А луна необъятностью вселенской правит… Царица дум человеческих!..


Хорошо на веранде, в холодке, согревающем тело твоё и краткую радость твою, сесть с Иваном Ивановичем – поделиться неуловимым счастьем, похвастаться мелькнувшим авторитетом, славою друг друга намеренно известить и дух творческий выше луны, аж до звёзд пушкинских, вскинуть гордо и непременно.







Мой первый друг,


Мой друг бесценный!..



Кто-кто, а я, я-то знаю – как без друга луна за облако прячется, а звёзды – зажмуриваются и гаснут. Без друга – луга не зеленеют. Без друга памятью о друге держишься.


Автор неповторимых романов «В вечном долгу», «Крещение», «Касьян Остудный», «Ошибись, милуя» и пронзительных по своей страстности, содержательности и глубине рассказов, где каждая фраза – образ и тайна, каждая картина природы – живая, Иван Акулов так умело берёг в себе отношение к людям, что лепил их щедро, по-хозяйски разбираясь в них и заботясь о них, как о родственниках, рядом творящих.


Они творили дело, а он творил слово. И слово его – дело. Язык произведений Ивана Ивановича Акулова – тайна. Как рыдание кукушки – тайна, как сверкание инея на берёзе – тайна, так и художественный мотив писателя – ёмкий, колоритный, текучий, веющий удалью остроумия, древним страданием и блеском вдохновенной воли мастера, тайна.


Я завидовал его начитанности, уму, уральской твёрдости духа и дерзкому достоинству. Он не одаривал осетрами критиков, не подпаивал коньяком редакторов, не лебезил в приёмных делегатов и прочих литкаганов: их для него не существовало.


Идеал деятеля у Акулова – Столыпин. Ему посвящён роман «Ошибись, милуя»… Роман выточен затворнически, так тонко, так фактово, что затоптать роман нельзя было и в то, икающее кремлёвскими буфетами время. А в наше – неувядаемая задача темы и её классическое разрешение автором не дадут снизить значение романа в обществе, как бы опять воюющем и раскулаченном… Тренируют Россию.


«Крещение» – солдатская биография. «В вечном долгу» – биография колхозного рая… «Касьян Остудный» – уничтожение русской семьи: отца, жены, детей, выкорчёвывание трудяги, пахаря и защитника. Романы – не спутать ни с какими и не затерять в библиотечных захламьях. Лишь Анатолий Ананьев отверг «Ошибись, милуя». И потрепал равновесие Ивана Ивановича. Напечатал Михаил Алексеев


Выйди на предпоследней остановке перед Сергиевым Посадом из электрички и зашагай налево по тропинке мимо елей, мимо низеньких домиков к пруду, а от пруда чуть в горку, и прямо перед тобою – деревенское кладбище, тихое, дрёмное. Ещё пройди по центральной аллейке вниз, и опять перед тобою, но с правой стороны – чёрная ограда, а в ней две могилки, две красноватые плиты: «И.И. Акулов. 1922–1988» и «Г.Г. Акулова. 1928–1988». Умер он вслед за женою… Обезынтересился в самом себе.


При жизни ему мало было дано места среди живых, умер – и среди мёртвых. Но жизнь писателя Ивана Акулова – огромна: солдат, доброволец 1941-го, простреленный на блиндажной усадьбе Тургенева. Свинцовая капля фашистской ненависти прожгла лёгкие и через горло вышла в русский туман. Отливали её в Берлине, а оплакивают её в России.


Хохотал, как ребёнок, наблюдая важных витий в соцгеройских утюговых пиджаках, важно дующихся в президиумах возле важного и надутого президента Горбачёва: «Фазаны, оголтелые, закормленные фазаны, и все, как старый пионер Андрюша Дементьев, на симпатичного Генриха Боровика смахивают, прорабствующие упыри».


…Невероятно стеснялся женщин. Если женщина не замаскировала к нему меркантильного интереса, сокрушался и, скрепя сердце, мозговал: за сколько же рублей он должен ей купить шкатулку?.. Советские «песенники» содрогали его до омерзения. А чем их забавишь?


Я дружил с ним четверть века. Наши семьи дружили четверть века. В Москве и в деревне мы с ним – друг около друга. Иван Акулов сожжён заезжей ложью, русским бесправием и демагогическими лозунгами преступных вождей. Не выносил их. Даже в хвори и суете восклицал: «Валя, на Горбачёве-то лица нет, лица нет, Валя! О, этот всё продаст, всё продаст! Какие же он подписал протоколы, Валя?! Его приватизировали!..»


Так Иван Акулов реагировал на «итоги переговоров» Горбачёва и Рейгана в Рейкьявике. Не случайный человек в медицине, считал: «Он марксистский параноик, ещё и фазан, разорит, завербованный, государство самодовольством, невежеством и заседательным зудом!» На мои предупредительные шпильки пророчил: «Он последний ленинец, дальше – кровавая бойня солидарных по классу, да, да, кровавая бойня, и надолго!»


***


Крепкий, подвижный, он заболел внезапно и неотступно. Иван Дроздов считает, что Акулов умер от пьянства, и распространяет эти домыслы в Интернете. Отвечу: Иван Владимирович, писатели – Николай Камбулов, Юрий Сбитнев, Борис Орлов, Сергей Поделков, Иван Акулов, Владимир Осинин, Виктор Чалмаев, Альберт Богданов, а тем паче Иван Шевцов – никогда не отличались пьянством и бездарным расходованием времени. Никогда.


Сергей Высоцкий вообще презирает застольный гам. А поэты – Владимир Фирсов, Игорь Кобзев, Геннадий Серебряков, Феликс Чуев уважали авторитет и поведение старших. Зачем ты лжёшь, что Иван Акулов умер от водки? Он «схватил дозу» в октябре 1986 года на Урале, в Свердловске и Челябинске, – выплеснулась в атмосферу атомная зараза. А он тогда ездил по прадедовским бурьянным околицам… Документы у нас есть. Камбулов – участник сражений с фашистами в Крыму. Сергей Александрович Поделков – каторжанин 1937 года. Как тебе не стыдно врать на талантливых прозаиков и поэтов: зависть до сих пор тебе, старцу, не даёт покоя?


Геннадий Серебряков и Феликс Чуев – жертвы разрушения СССР. Они на наших глазах уходили из жизни, не пересилив трагедию, на наших глазах. Прозаики и поэты умирали под грохотом орудий, нацеленных на Дом Советов в Октябре 1993 года. Мы защищали страну. А где ты был, патриот? Мы все жили в посёлке Семхоз, под Лаврой. Дружили. Творили. А ты стучал…


Помню, в Лавре я поклонился иконе Сергия Радонежского, и ты над толпою заорал: «Товарищ Сорокин, ты главный редактор, как это оценит ЦК КПСС, а?!» И тут же настучал на меня в Политбюро. Холоп Василия Сталина и хрущёвского Аджубея, ты всегда выглядел недобритым, предпочтя в годы перестроечного переворота сбежать в Ленинград.


Добрейся, дедок, и возвращайся к нам в Семхоз. Ушедшие тебя не заметят, а живые – простят… Склока – пиар графомана.


***


Распад великой своей страны, захваченной одряхлевшими бандитами, Иван Акулов определил с точностью врача и математика. В литературном процессе выбирал талант, а не фигуру. Постоянно его поддерживали Борис Можаев, Феликс Кузнецов, Юрий Прокушев, Анатолий Ланщиков, Николай Сергованцев, отметили его книги.


Едем на скорости на «Ниве» в Москву, взлетаем на холмы Радонежья. Два собора с боков. Золотоглавые. Крестами огненными реют в голубое утро марта. Земля в зеркальных искрящихся разводьях. И тёплый ветер, тугой и родниковый, в стёкла бьёт. А над дорогой – свежее, ширококрылое колокольное солнце звенит и простор окликает.


– Останови машину! – Вышли. – Красота-то какая, Валь, а я умираю… рак…


Я пытаюсь тормознуть катящуюся на него хандру:


– Рифма есть к этому слову, знаешь её?..


Грустно улыбается:


– Дурак, да?..


Едем дальше. И снова:


– Не ставь мой гроб в ЦДЛ, запомни, кто придёт – тот и придёт, понял? И хоронить – здесь!..


Редко знал похвалу Иван Иванович. Друзей, близких у него почти не было. Очень одинокий, суровый и нежный. Но суровый с виду, а копни – золотая нежность, свет совести, как на тех огненных крестах, затрепещет. Да, большой человек – собор, в нём отогреваются людские обиды и воскресают радостью, как сам он: радовался и мелочи, лишь бы не мешала…


Выкосил траву на участке, покрасил забор, подфортил наличники и на струганой липовой скамеечке, уже переодетый в белую рубашку, белые брюки и на голове – белая фуражка, сел. А я намалевал трафарет: «Дом образцового содержания». И несу:


– Иван Иванович, поссовет обязал прибить у тебя под карнизом!..


– Что ты делаешь! – забегал он вокруг. – Что ты делаешь, ты меня убиваешь!..


Борис Можаев утверждал: «Акулову, Валентин, всё народ додаст, и почёта додаст, и славы!..» Не сомневаюсь. Да где он, почёт-то, и где она, слава-то? А может, слава – скромная могилка на бедном русском кладбище? А может, слава – молчаливое уважение народа к его книгам, бескомпромиссным и нежным? И, может, слава – редкий полевой цветочек, положенный неизвестным, внезапно уколовшимся о почти солдатскую пирамидку Ивана Акулова под Москвою?.. Может, но обида гложет.


Спи, мой любимый друг. Живому не хватило тебе ласки, а мёртвому – покоя: в крови и в слезах русская земля!.. Но я благодарю Бога за то, что он позвал тебя раньше, чем ты увидел проклятый ад, организованный изменниками Родины в последней революционной перестройке. Их имена сгинут. А слово твоё воссияет, и муки твои земные светом прольются небесным!..


***


Интересное совпадение: последний роман Ивана Акулова «Ошибись, милуя» – о террористах. Он предсказывал распад КПСС, предсказывал полный распад СССР. Предсказывал огульное облыжничество, злобу и позор, коими покрыла нас чуть ли не вся пресса.


Перед Толстым и Лесковым, Буниным и Шишковым благоговел до конца дней своих. Цитировал Пушкина наизусть – из «Бориса Годунова», Некрасова читал кусками, не опираясь на текст, читал, как собственные страницы, Клюева ценил высоко, а моей преданности Есенину завидовал и недоумевал: неужели я обожаю Есенина больше, чем он обожает Клюева?


Отвергал Маяковского. Моё хорошее отношение к таланту Маяковского его раздражало. Отвергал Маяковского Иван Иванович громко, как громко превозносил Бунина.


К земле он приникал иконно. Земля – его храм и молитва, земля – тоска его и песня. И вот такой мощный писатель, такой гениальный человек русский, патриот настоящий, педагог и философ, ни разу не был допущен на телеэкран. Ни разу.


В Москве 25 декабря 1988 года Акулову стало плохо: одышка подкатилась к нему и сжала сердце. Дочь и зять были дома. Еле-еле спасли его от мёртвого оцепенения. Это – днём. А вечером – позвонил мне. Слабый, ясный, как седой стебель, вырвавшийся из-под зноя, – взъерошенный:


– Уедем с тобой завтра в деревню, уедем?.. Я расскажу тебе, что я почувствовал и увидел, теряя сознание… Уедем, Валь, уедем?..


– А дети твои?.. Ребята?.. Обидятся на меня?..


– Ты мне, Валентин, дороже детей, не обидятся!..


А к ночи метель началась. А в ночь – вьюга завыла. А к утру – пурга затрясла фонари на железобетонных столбах столично-каменных проспектов, загудела в каменных дворах, зазвенела в окнах гранитных зданий. Москва, Москва, как ты несправедлива и как ты неразумна!.. На рассвете Акулов скончался.


Москва… Россия… Все русские кресты – перед глазами нашими и в душах наших: они кричат. Все русские обелиски – пронзают русское небо над нами: и горе врагам нашим!.. Не молнии, а мечи – над полем Куликовом!.. Разорённые русские храмы – восстанут. Убитые русские души – воскреснут. И русская багряная свобода грянет и сметёт незвано замешкавшуюся в наших синих просторах орду!






БЕЛЫЙ ХРАМ



Памяти Ивана Акулова



Белый храм в зелёном поле,


Ты на много лет затих,


Столько радости и боли


В стенах спрятано твоих:



Изменяли и венчались,


Предавали и клялись, –


Тройки


трактами


промчались,


Вороные пронеслись.



Здесь, в рубахе рукавастой,


Схожей с высверком зари,


Били в колокол бурдастый


Громовержцы-бунтари.



Плески чудные распевов,


Долгий стон


и гневный зык,


Потому из медных зевов


С корнем вырвали язык.



И от края и до края,


Так, что ярь не уберечь,


По толпе гульнул, карая,


Гнутый бериевский меч.



Храм обычный и нетленный,


Словно каменщик простой,


Ты поднялся над вселенной


Врачевальной красотой.



Непростудный, неподсудный,


Встал сквозь гибельную чадь


Наши судьбы в жизни трудной


Звёздным светом отмечать.



Подвиг предков не напрасен:


Приглядись – по Волге вновь


Проплывает Стенька Разин,


С вёсел стряхивая кровь!..



1997, 2010 гг.

Валентин СОРОКИН

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *