Музыка – искусство провиденциальное

№ 2014 / 26, 23.02.2015

Среди российских музыкантов есть те, чей голос, пробиваясь через шумовые завесы времени звучит, как светлый камертон. К таким редким художникам, бесспорно, относится композитор, профессор Московской консерватории Юрий Абдоков.

Юрий АБДОКОВ
Юрий АБДОКОВ

Среди российских музыкантов есть те, чей голос, пробиваясь через шумовые завесы времени звучит, как светлый камертон. К таким редким художникам, бесспорно, относится композитор, профессор Московской консерватории Юрий Абдоков. Премьеры его сочинений становятся значимыми событиями культурной жизни России. Искушённые знатоки и обычные слушатели отмечают главные достоинства музыки Абдокова – благородство тона, чистоту и философскую глубину образных решений, яркость неповторимого интонационного языка, совершенство оркестровой живописи. Первое исполнение Элегической поэмы для скрипки с оркестром, прошедшее на открытии фестиваля «Звук создан Богом» в столичной консерватории, заставляет вспомнить знаковые для русской музыки премьеры, когда знакомство с новым сочинением становилось вехой не только в авторской биографии, но и в музыкальной жизни страны. После последних звуков исполненной партитуры в переполненном зале стояла храмовая тишина, нарушить которую долго никто не решался. Овации, последовавшие позже, были как бы отзвуком этих безмолвных мгновений. Такое случается не часто. Мне удалось встретиться с композитором после одной из лекций его знаменитого курса по «Истории оркестровых стилей» в Московской консерватории и задать несколько вопросов.

– Юрий Борисович, как бы Вы могли определить значение серьёзной музыки в жизни современного россиянина? Жива ли музыка в России и счастлива ли эта жизнь? Многие столетия музыка возвышала человека над обыденностью. Не становится ли она сегодня инструментом банального промывания мозгов и как этому противодействовать?

– В апостасийное, попросту говоря шкурное время музыка в восприятии многих людей призвана лишь украшать жизнь, делать её в большей или меньшей степени комфортной и изысканной. Между тем многовековая история европейской и русской музыки – это, конечно же, не просто череда сменяющихся стилей и направлений, техник и мод, а озвученная летопись взлётов и падений человеческого духа. Во все времена, от Монтеверди и Баха до Рахманинова и Стравинского, серьёзная музыка выражала естественное для человека стремление осмыслить расстояние между небом и землёй. Уровень насильственной культурной дегенератизации России в 90-х годах достиг небывалых размеров. Главный инструмент этого разрушительного процесса – пресловутая массовая культура. И не только. Оборотная сторона псевдоэстрады – гомон дилетанствующих перформеров. И то, и другое, как правило, безлико на уровне языка, мысли, чувства. Тотальное снижение всех писанных и неписанных критериев морали, вкуса, профессионализма в этой сфере не столько отражает, сколько продуцирует, направляет общекультурный распад. Увы, и так называемое академическое искусство нередко подчиняется каннибальским законам шоу-бизнеса. Конечно, хочется верить, что это всё ещё обратимый процесс. Как бы нам не навязывали мысль о том, что искусство – это область услуг по внешней эстетизации быта, подлинная музыка и сегодня рождается на пересечении времени и вечности. Правда и то, что забыть об этом, по определению Ионеско, «трансцендентном перекрёстке» призывают с университетских кафедр. При желании и Генделя, и Вагнера, и Мусоргского можно подавать, как своеобразные гастрономические блюда. Степень остроты и пряности, а не сущность важны на кухне музыкальных развлечений. Но человек в искусстве силён не желудком, а, прежде всего, поиском смыслов. Это и есть защита от околомузыкального беснования. Важно не подменять этот поиск фальшивым пафосом и беготнёй за модными трендами.

– Поучительно ли для современного художника наследие прошлого? Можно и нужно ли в век тотальной и даже насильственной унификации языков и стилей придерживаться некоей устойчивой традиции? Понята ли русская музыка ХХ века нашими современниками? Мы всё чаще и чаще слышим, что век русского музыкального искусства пресёкся ещё на заре ушедшего столетия. Так ли это?

– Опыт великих учит, что путь настоящего художника – это путь гармонизации мира, противостояния разрушению. Бесспорно, это самый сложный путь. Никакая глобализация не может отменить самоценности почвенно укоренённого языка, каким бы сложным и оригинальным он ни был. Судьба художника, оторванного от глубинных, онтологических основ национального духа и веры, из недр которых только и рождается подлинный язык, незавидна. Это не путь, а метание от одного эстетического, техницистского, идеологического идола к другому. Никому ещё не удалось без ущерба, в том числе и для художественного языка, менять каждый день веру, национальность, пол, Родину в надежде быть непременно актуальным. Можно придумать очередное однодневное наречие и продать его на музыкальной ярмарке тщеславия, как нечто доселе невиданное. Такой обман мгновенно обнаруживает себя. Но есть и другая проблема. Без стремления обрести свой, оригинальный, не заёмный язык трудно представить себе сколько-нибудь умное и тем более любовное отношение к традициям. Здоровая ортодоксия ничуть не сдерживает, а, напротив, питает естественное и необходимое – как воздух для всего живого – развитие языка. Прошлое ценно предвестиями грядущего. Подлинная история музыки – это не история лжи и актуализации всякого рода мерзостей. Музыкой правит Божественная справедливость. Никакие рекламные усилия и перформативные извращения не способны изменить этого вечного закона. Именно поэтому я не верю в сетования многочисленных современных «кассандр», предрекающих скорый конец композиторского искусства. Кому-то очень выгодно представлять русскую музыку ХХ столетия, как своеобразный некрополь – эпоху прерванной связи с великим прошлым. Так ли это? Да, искусство «прекрасного и яростного века» нередко поэтизировало зло. Но кто может списать со счёта целый сонм подвижников русской культуры ХХ века, оставивших неизгладимый светоносный след не только в отечественной музыкальной истории? Русская музыка для большинства наших современников – своеобразный Китеж – то, что до времени сокрыто, но живёт и действует, хотим мы этого или нет. Когда-нибудь люди услышат в грандиозном объёме своих смыслов, молитв, метафор симфонии Александра Глазунова и Николая Мясковского, Гавриила Попова и Николая Пейко, концерты Николая Метнера и Германа Галынина, квартеты Виссариона Шебалина и Моисея Вайнберга, мистические послания Георгия Свиридова и Бориса Чайковского и создания других музыкальных мыслителей и поэтов, для которых звук и музыкальный образ – это не просто слагаемые блистательного ремесла, а выражение любви к Богу, человеку, миру – при этом, миру не оскоплённому либеральным, наднациональным безъязычием, а миру, в партитуре которого русская нота звучит ясно и чисто.

– Как вы относитесь к новациям в области творческого образования, о которых в последнее время много говорят?

– Если вы имеете в виду пресловутые новые стандарты, то крайне отрицательно. Для меня совершенно очевидно, что эти инициативы выдвигаются теми, кто имеет очень смутное представление о существе образования в музыке или, скажем, хореографии. Мы и без того всё чаще и чаще сталкиваемся, особенно в науке, с примерами чудовищных мистификаций. Обучение профессионального музыканта или артиста балета начинается очень рано. Ни одну из ступеней образования, и особенно начальную, нельзя низводить на уровень самодеятельности. Это чревато утратой того, что накапливалось столетиями. Необходимо исключить возможность произвола со всевозможными оптимизациями того, что необходимо бережно охранять и вдумчиво развивать. Я против эстетического спорта, культивируемого в некоторых специальных музыкальных школах, но это проблема, которая решается в профессиональной среде, а не в кабинетах чиновников и блогосфере. Убеждён, что начальное профессиональное образование в искусстве в сложившемся своём виде – это неприкасаемое национальное достояние. Гриф «охраняется государством» здесь так же уместен, как и на фасадах исторических памятников. Понятно, что речь идёт не о бездумной консервации всего и вся, а о вдумчивом развитии. Но кто сказал, что развитие – это непременный слом прежнего? Вот Кёльнский собор, например, нуждается в текущем ремонте. По логике некоторых деятелей, увы, опробованной у нас уже не только в архитектуре, его надо снести до фундамента и построить заново с соблюдением каких-то эксклюзивных технологий. Нелепость и кощунство. Почему же подобное допустимо в творческом образовании? Ответ очень простой – это плоды деятельности легиона дипломированных графоманов, о которых мы только что говорили…

– Считаете ли вы современный филармонический репертуар соответствующим ожиданиям публики? Кто из российских исполнителей, на Ваш взгляд, определяет подлинную, а не рекламно-медийную судьбу русской академической музыки сегодня?

– Ориентироваться на запросы публики без оглядки – дело опасное. У нас ведь, когда произносят даже такое громкое слово, как народ, чаще всего подразумевают некую обезличенную массу, которую и можно назвать публикой. А что это такое? Вездесущие филармонические завсегдатаи, просвещённые меломаны? Не знаю. У Моцарта и Берлиоза одна публика, у навязчивых «звёзд» современного музыкального бизнеса – другая. Худо не только то, что мы всё ещё оторваны от значительной части самого ценного, что создано в русской и европейской музыке, а то, что исчезает сам тип репертуарного исполнительства. Культивируется всеядность. Никаких табу: сегодня озвучиваю Высокую мессу Баха или Всенощную Рахманинова, а завтра – бульварный мюзикл. Серьёзный репертуар – это выбор, плод жизненных исканий, а не конъюнктурный концертный менеджмент. В этом смысле нам очень недостаёт таких фигур, как Мравинский, Кондрашин, Баршай, Софроницкий, Оборин… В большом искусстве рейтинги неуместны. В какую табель о рангах можно вместить пианиста Григория Соколова? Это ведь целый мир, явление вневременное. Музыкантов такого масштаба во все времена было не много и ничто не говорит о том, что в будущем их станет больше. В дирижёрской сфере мне очень близко то, что делает петербуржец Василий Петренко, работающий сейчас в Европе. В отличие от многих своих коллег он, как мне кажется, обладает способностью мыслить самостоятельно и неординарно, читать в строку и между строк, исполняя музыку самого высокого достоинства. Послушайте, как этот молодой (по дирижёрским меркам) человек исполняет, например, Первую симфонию Рахманинова. Какая там тембровая пунктуация и чувство поэтической рифмы. Он читает партитуру, как стихи. А ведь мы уже привыкли к прозаическому крупному плану в интерпретациях этого, как бесстыдно утверждали музыкологи разных мастей, «старомодного» опуса. Петренко едва ли не первым открыл пророческий смысл этой великой партитуры, в которой есть всё: от предчувствия зияющих бездн, до имперского величия, от благородной лирики пушкинского дыхания до молитвословия. Петренко вольно или невольно исполняет эту симфонию, как музыку будущего. И, видит Бог, Рахманинов открывается в своей подлинно авангардной сущности: как по части уникального оркестрового языка, в наличии которого ему отказывают и теперь иные профессора, так и по части образов и смыслов. В Москве очень выделяется дирижёр Николай Хондзинский и созданная им капелла «Русская консерватория». Многие концерты этого коллектива заставляют вспомнить золотые времена Московского камерного оркестра. Правда и то, что Хондзинскому труднее, чем было Рудольфу Баршаю в 50-70-е годы прошлого века. Исполнение, при этом эксклюзивное, всех духовных кантат Баха в России, осуществляемое Хондзинским, как и воскрешение никогда не звучавших шедевров Свиридова, Шебалина и других знаковых для нашей музыки авторов в полном информационном вакууме – подвиг. У этого молодого музыканта большое будущее. Талант его не только ярок, но благороден, а это невероятная редость.

– В заключении позвольте задать вам не вполне корректный вопрос, учитывая, что всё, что связано с процессом сочинением музыки – это, как и вопросы веры, дело сокровенное и интимное. Я не спрашиваю над чем вы сейчас работаете. Скажите о другом: что в наше, как вы сказали в начале нашей беседы, апостасийное время может быть источником для творческого вдохновения композитора?

– Всё то же, что и триста, четыреста, пятьсот лет назад. Любовь к Богу и людям, жизнь и смерть, радость и горе, поэтическая бездонность мироздания… Мало запечатлевать красивые картины или фиксировать в звуках документальную хронику жизни. Важны не внешние образы, а их сокровенный смысл. Музыка – искусство провиденциальное. Как бы я хотел, чтобы в эти дни прозвучала «Севастопольская» симфония Бориса Чайковского. Теперь-то совершенно ясно, что эта космогоническая партитура, поразившая в начале восьмидесятых годов прошлого века слушателей своей фантастической звуко-живописью и молитвенным вопрошанием, обращена к нам, теперешним. Сочинение такой музыки – чудо. И всякое чудо народной жизни, а его многие из нас недавно пережили, незримо зреет в чьих-то молитвах, симфониях, стихах.

Беседу вела Ирина ШЕБЕКО

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *