Та самая дорога

№ 2014 / 31, 23.02.2015

Слава Богу, блоковская ироническая улыбка («Там жили поэты и каждый встречал другого надменной улыбой») писана не для всех. Я получаю из Владивостока письмо

Слава Богу, блоковская ироническая улыбка («Там жили поэты и каждый встречал другого надменной улыбой») писана не для всех. Я получаю из Владивостока письмо от Владимира Тыцких и знаю, что он не утерпит сказать о новой подборке Вячеслава Протасова, открыв «емелю» Юрия Кабанкова, наткнусь на цитату из Ивана Шепеты, а Владимир Костылёв похвалится, что напечатал в «Меридиане» Василину Орлову. Кажется, их радует именно чудо другого, их общая разность. И когда один из них уходит, их общий мир теряет одну из красок.

Вячеслав Протасов
Вячеслав Протасов

Я не знал Вячеслава Протасова, не видел его – судьба поселила нас на разных краях нашего безмерного Отечества, – но почему-то думаю, что они любили его все. Он был чуть на особицу. Может быть, потому, что до последнего работал в порту, числился докером, хотя уже и в новом понимании – чинил электрику портовых кранов. И тем как будто был свободен от цехового поэтического соперничества, как свободен и в отношениях с Музой. Сегодня мог переводить иронического Гейне, а завтра простую и от простоты так трудно переводимую печальную отшельницу Эмили Дикинсон, достигая в переводе естественности молчания. Мог слушать русскую музыку «хорошо темперированного» стиха («Неведомый промысел божий, задумчивых мыслей собрат, и сам ты меняешься тоже, чем не особенно рад, поскольку неясны и зыбки те дни, что ещё предстоят… А всё-таки чья там улыбка? А это, дружище – твоя») и тонкую соразмерность соседней китайской и японской поэзии (« если у незнакомой дороги на ветке кряжистого дуба сидит Соловей-разбойник и прилежно свищет мешая проехать не раздумывай ни секунды это – т а с а м а я дорога»).

Однажды он так загляделся на Японию, что взял да и созоровал, сочинив высокого мастера хайку с живой биографией нечаянного уроженца Уэльса, не забывшего родной поэтической генетики. И показал такую свободу «перевода» стихов своего мифологического героя, что японцы всполошились – как они пропустили своего большого поэта? А когда устал от соразмерности и рифмы, уйдёт в свободный стих, когда не надо «дописывать» за Бога, а только слушать Его полнотою любви и сердца, не затемняя небесный «подстрочник» своеволием и стихотворение само развернётся настоящей глубиной, сумев обнять и день и горькую краткость человеческой жизни:

жизнь –

словно репетиция перед

спектаклем

а когда наполняется зал

и звенит последний звонок

и открывается великолепный

занавес —

на сцене

в светящейся пыли прожектора

вместо тебя

только старое-старое зеркало

наспех завешенное

случайным куском холста.

Прочитаешь и смятенно смолкнешь – как одиноко сердце поэта перед постоянной памятью о смерти. К этой памяти не привыкнешь и вдруг остро услышишь в стихотворении почти беззащитный оклик читателя – обнимемся, пока «репетиция» длится.

Он был свободен и потому всегда неожидан, но при этом всегда узнаваем по мелодии доверчивой любящей души, торопящейся услышать все голоса мира, отозваться каждому звуку, как родному.

Было в этом что-то старинно-русское, пушкинское – узнать родное через перегородки языка и разность миропонимания.

Он бы первый засмеялся, если бы я вспомнил о достоевской «всемирной отзывчивости» или о толстовском «и всё ж это во мне и всё это я», а душа всё равно гнула бы своё.

Теперь его нет, но этот звук в гармонии мира уже неотменим, и на эту ноту счастливее и богаче.

Валентин КУРБАТОВ,
г. ПСКОВ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *