Киевская грусть

№ 2014 / 35, 23.02.2015

Топоним «Парк Победы» встречается во многих городах экс-СССР и в культуре аналогичной принадлежности. Так, у певца Александра Розенбаума есть шлягер с ленинградским

Топоним «Парк Победы» встречается во многих городах экс-СССР и в культуре аналогичной принадлежности. Так, у певца Александра Розенбаума есть шлягер с ленинградским, естественно, адресом – «Приморский Парк Победы». А киевский прозаик Алексей Никитин соригинальничал и назвал свой новый роман Victory Park (М., Ад Маргинем Пресс, 2014 г.). Ассоциация небогатая: Украина, дескать, не Россия.

Впрочем, выясняется, будто сам Никитин фиг в кармане не держал: название предложили российские издатели.

Русская читающая публика взыскует сегодня от «братской» (или «братковской», в варианте Адольфыча) литературы ответа на вечно-проклятый вопрос – как Украина докатилась до жизни такой?

А если автор пишет на русском, от него впору требовать объяснений, вроде тех, что ждёт строгая жена от мужа после многодневного загула в сомнительной компании.

Между тем, Victory Park – совершенно про другое: ни Майдана, ни Донбасса (нет, вру, есть немного и сильно). Никто ещё не скачет, а знаменитые украинские олигархи лишь смутно угадываются в немолодых фарцовщиках, рефлексирующих цеховиках и элегантных ментах. Поскольку хронотоп романа – весна-осень 1984 года (который сегодня, скорей, ассоциируется с гениальным режиссёром А. О. Балабановым, чем с астматическим генсеком К. У. Черненко) в Парке Победы на Комсомольском массиве в Киеве.

Большой (в разных смыслах) ностальгический роман с элементами детектива, психологизма и мистики. Правда, всё это именно в духе поздней УССР, этакий жанровый суржик: когда интрига не в том, кто убийца, а кого им назначат. Мистическим же гуру, «старым», оказывается крепкий крестьянин, бывший махновец и заключённый ГУЛАГа.

Кстати, Алексей Никитин полагает главным героем романа – Пеликана, студента и будущего, за пределами книги, воина-интернационалиста (ДМБ – осень 1986 г.), тогда как внимательный читатель объявит таковым именно «старого» (курсив А.Никитина), Максима Багилу, и будет прав. Хотя бы потому, что интонационная и стилистическая ткань образа вполне безупречна, и составляют её, такие, например, фразы, звонкие, скупые и сильные: «В первой половине двадцатого века Украина оказалась самый опасным местом в Европе. (…) Надо ли удивляться, что многие потом не решались или просто не хотели рассказывать детям, как жили с начала Первой и до окончания Второй мировой войны».

В сюжетном развороте, смерть Максима Багилы – главный романный контрапункт – после неё (или вследствие оной) – темп повествования ускоряется, теряя по дороге кой-кого из многочисленных персонажей; герои, наконец, взрослеют, решают и решаются, воздух стремительно уходит, чтобы в финале погрузить читателя в непросматриваемый вакуум.

Надо сказать, старики у Никитина всегда получались интересней молодых (есть в новом романе возрастной король фарцовщиков Алабама – колоритный тюрконемец) – такая уж писательская особенность. Кому-то удаются любовные сцены (мало кому), кому-то батальные, кто-то хорош в апокалиптической футурологии (не бином Ньютона). А Никитин умеет великолепно описать женские кроссовки «Пума» тридцать шестого, самого ходового размера. И, да, киевских очень мудрых стариков: и крестьянин-ясновидец, и профессор-букинист рассуждают на схожем интонационном и словарном уровне.

Может, поэтому юный главный герой (в авторской версии), задуманный одновременно как «маленький Пеликан и Пеликан великан», в герои – объективно – так и не вышел.

Конечно, между Киевом образца Victory Park`а и Киевом 2013–2014 гг. ещё будут проводить натужные параллели, и уже проводят, и не без активного участия автора. Благо, и конъюнктурно, и юбилейно. Однако я бы прежде всего предложил рассмотреть роман с литературной точки зрения – оно, может, не столь соблазнительно, зато параллели заведомо яснее, вовсе не штрихпунктирные.

В своё время, когда на «Национальный бестселлер» выдвигались сразу два романа Алексея Никитина – «Истеми» и «Маджонг», а я был в Большом жюри премии, мне приходилось говорить о вторичности этих текстов.

То была не претензия автору, поскольку речь ни в коем случае не идёт о плагиате или, хуже того – пародии. Вторичность Никитина – даже не инструмент, а своеобразный литературный приём. Рискну назвать его крипторимейком – «возьму своё, там, где увижу своё», при том, что автор сам деятельно помогает нам в расшифровках, указывая источники вдохновения подчас напрямую, а подчас в довлатовской манере: «Волга впадает в Каспийское что?»

Сталкером «Истеми» поработал детский писатель Лев Кассиль с «Кондуитом и Швамбранией», а также, хоть и в меньшей степени – один из латиноамериканских последователей Льва Абрамовича по имени Хорхе-Луис Борхес.

В «Маджонге» это найденное «своё» заметно увеличило поголовье. Совсем как в бородатом анекдоте про Чапаева в бане – «так я, Петька, и годами старше» (в том смысле, что роман объемней). Тут и Гоголь Николай Васильевич, и снова Борхес, и Пелевин, который, натурально, приводит за ручку Карлоса Костанеду. И даже Лев Гурский с Натаном Дубовицким.

Но я же говорю – Алексей Никитин, он, как приговский Милицанер – не скрывается. И вVictoryPark`е любовно выкликает из строя прежних проводников – снова Борхес, контрабандно читаемый Пеликаном в Херсонесе, костанедовские оборотни, люди-звери, превращения которых происходят, впрочем, вне эзотерических пространств и средств. Разве что водка.

А вот прямые вдохновители на сей раз – народ куда более актуальный.

Про Алексея Балабанова с «Грузом 200» я уже сказал. Афганская тема. Образ социального ересиарха из толщи народной. Убийство, которое злокозненный мент вешает на постороннего, и тот, в силу разных обстоятельств, ни возразить, ни оправдаться не может. (У Балабанова заканчивается смертной казнью, у Никитина – спецпсихушкой). Урбанистическая, промышленная дурная метафизика. И главное – стрёмная атмосфера скорого тотального катаклизма; государства и социума, готовых взорваться чернобылем.

Ещё, конечно, сразу вспоминается отличный роман Михаила Гиголашвили «Чёртово колесо» (хотелось добавить – «и нашумевший», но… Роман прошумел, и даже взял «Большую книгу», но не так, как бы следовало, увы…), который вышел в том же «Ад Маргинеме» в 2009 году.

Действие «Чёртова колеса» относится, казалось бы, к другой эпохе (год тогда тикал за три и больше) – 1987-му (в романе на разные лады костерят «грёбаную перестройку»), однако набор сюжетных линий и персонажей почти идентичен.

У Гиголашвили мотор сюжета – оборот наркотиков в природе, а фарцовка и теневой цеховой бизнес – где-то на обочине, у Никитина – зеркально наоборот. Что, собственно, непринципиально, ибо, повторюсь, – дежавю оглушительное (смешно, но даже чёртово колесо у киевлянина есть, отнюдь не метафорическое). Столица имперской окраины – и с чем Киеву устойчиво рифмоваться, как не с Тбилиси? Менты, крышуюшие наркоторговлю. Среднеазиатский след.

Бессмысленная энергия преодоления реальности и фольклорные трипы.

Городские партизаны, тренирующие себя для скорых боёв (у Никитина идеал оных – правильный коммунизм; у Гиголашвили – обычный национализм).

Разве что воров в законе у Никитина в романе нет, возможно – по слабому знанию предмета.

Зато «старый» Максим Багила местами напоминает Дона Корлеоне. Ну, если бы сицилиец Вито вдруг переехал на Украину и сделался ясновидящим.

Я бы до кучи добавил сюда и Захара Прилепина, поскольку «жигулям-восьмёрке», на которой ездит фарцовщик Белфаст, в Киеве 84-го взяться элементарно неоткуда, кроме как из одноимённой повести и фильма. Данная модель, напомню, впервые собрана на ВАЗовском конвейере в конце эпохального года, а в продажу поступила (та самая первая партия с коротким передним крылом) уже в 1985-м, то есть за пределами действия романа Victory Park.

Впрочем и строго говоря, это, пожалуй, единственный у Никитина фактический ляп. Ну да, меня ещё несколько смутила бешеная популярность артиста Михаила Боярского у киевлянок бальзаковского возраста, статуса и темперамента – и тогда не того масштаба была селебрити. Или ограниченность наркооборота кругом бывших воинов-афганцев. И всё же это, скорее, вкусовые претензии.

А теперь попробуем зафиксировать, в чём, не побоюсь, феноменология романа Никитина относительно жестокой хирургии Балабанова («Груз 200», по сути, паталогоанатомия времени) и криминальной диагностики Гиголашвили.

Не в механической же увлечённости чтением – Никитин это хорошо умеет, но достоинство двусмысленное.

А, собственно, фишка в отсутствии клиники. Медицину заменяет лирика. И это достойный ченч-щемящая нота городской печали иногда способна воздействовать на сознание не хуже разборок-раскладов-тёрок, крови, спермы и ужастей. (Балабанов это знал, прослоив «Груз 200» ВИАшной и дембельской песенной лирикой). Никитин – мастер интонации, и даже типичная для его персонажей манера изъясняться на стыке инженерской рефлексии и КВНовского замеса хохм – тоже отзывается ностальгической грустью. О стране, которую мы потеряли, ибо её, такую, невозможно было не потерять.

Вовсе не случайно, надо думать, в никитинском романе с симпатией упомянут уральский поэт и певец Александр Новиков, в том же году записавший свой первый «блатной» альбом (тогда говорили «концерт», естественно) «Вези меня, извозчик». Новиков на свой брутальный лад скрестил советский дичок с классической розой – элегические салонные мотивы а-ля Игорь Северянин с шершавым языком индустриальных окраин. И если искать в романе лейтмотив – им станет лирический боевик Александра Васильевича «Помнишь, девочка, гуляли мы в саду», строчки из которого по случаю цитируют персонажи. Пророчески завершающийся фразой «Дай Бог памяти, в каком это году…»

Я бы дорого отдал, кстати, за хороший русский роман о 1984-м. Когда и впрямь уже всё отмечалось, угадывалось и не сбылось. Пусть роман именно так и называется, ничуть не восходя к Оруэллу и Амальрику.

Где были бы процесс, вернувшийся на место прогресса, список запрещённых рок-групп (как будто власти, при всём их материализме, собирались столкнуть музыкантов из андеграунда ещё глубже в ад, вообще это был год торжества советской метафизики); где ещё не было радио «Шансон», а шансон уже был, как и загадочная группа «Лёд Зипперпл», которую один дворовый хулиган просил меня ему «записать»; где только начинали (в связи с Афганистаном) косить от армии, сбегая в психушки, а не в «молодогвардейцы» и депутаты; где в спортсекциях не только полуподпольно отрабатывали броски и удары, но и читали «Мастера и Маргариту», а также «Сто лет одиночества», передавая товарищу; где сахар (кубинский, тростниковый) был и впрямь слаще; когда ничего не осталось, лишь тоска да печаль, хотя страна ощутимо становилась другой.

И писатель Алексей Никитин в романе Victory Park во многом удовлетворил мою странную потребность. За что ему тёплое читательское спасибо.

А тянуть за уши (пусть торчащие) сюда Майдан и Донбасс вовсе не нужно. Писатель и сам предупредил спекуляции (прежде чем в них поучаствовать) – его герои покидают Киев. «Разлетятся кто куда», как в «Крылатых качелях», песенке тех времён и тоже про парк. Алабама уезжает в Ереван, Пеликан в Афганистан, Ирка – в бурную личную жизнь расцветающей красавицы, цеховик Бородавка – в тюрьму, старый Багила – в лучший, и, надо полагать, уже известный ему мир, внук его Иван – на Север…

Разве что прозвучало тут одно эхо, Никитиным не предусмотренное. Лидер городских герильеро-ленинцев, экс-«афганец» Калаш уходит от облавы в финале Victory Park`а. Один из руководителей украинских ветеранов-«афганцев», командир 8-й сотни Самооброны Майдана – Олег Михнюк, погиб под Луганском 14 августа 2014 года. И, как сообщают блогеры, при обстоятельствах более постыдных, нежели героических. Отсылающих, скорее, не к Балабанову, но Говорухину, не к «Грузу 200», а «Ворошиловскому стрелку».

Но это уже иная эпоха и история.

Алексей КОЛОБРОДОВ,
г. САРАТОВ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *