«Голос мой в серебряном просторе…»

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 36, 11.09.2026, автор: Евгений АРТЮХОВ

Об этом поэте писать легко и трудно одновременно. Легко потому что есть у меня почти все его поэтические книжки, выходившие в Москве и Алма-Ате, прочитано и немало критических статей, рецензий, воспоминаний. А трудно – потому что этот, вне сомнения один из лучших отечественных поэтов ХХ столетия, больше известен как прозаик, как подвижник-исследователь, недаром он многие годы являлся членом Географического общества СССР. Да и сам Сергей Николаевич, судя по всему, не отдавал преимущества ни одному из своих занятий и увлечений.

В 1929 году его рассказ «Голубая ящерица», напечатанный в «Сибирских огнях», заметил А.М. Горький, и его поразило предположение молодого писателя: «Вероятно, боязнь забыть слово и породила поэзию». Летом того же года состоялось их личное знакомство, что впоследствии пригодилось Маркову, чтобы смягчить свою участь ссыльного. Но обо всём по порядку.

 

 

Родился Сергей Николаевич Марков (1906–1979) в древнем посаде Парфентьев. Был он старшим из шести ребятишек тамошнего землемера. Изучая чертежи старых землевладений, отец знал немало интересных историй. Одна из них повествовала о том, что в XVII веке на здешних землях «испоместили выходцев из Шкотской земли – Лерманта да Рылента» – предков М.Ю Лермонтова и К.Ф. Рылеева.

В 1912 году отца перевели по службе в Вологду, где он стал начальником губернской змлеустроительной чертёжной. Перед Первой мировой семья переехала в Грязовец, а после Октябрьской революции – в Верхнеуральск.

В конце 1919 года она оказалась в Акмолинске, где от сыпного тифа отец скончался, а через два года – холера унесла и мать. Братья и сёстры разбрелись по разным приютам, а Сергей стал зарабатывать хлеб репортёрством в мелких изданиях, в упродкоме, в уездной прокуратуре, в канцелярии народного следователя.

В глуши киргиз-кайсацких степей, он много пишет, «вслушиваясь в гортанные голоса акынов на пышных ристалищах», наблюдая за «странствующими пророками, заклинателями стихии, почитателями Будды, Магомета, Конфуция». Здесь на перекрёстке древних караванных путей из Европы в Китай, Индию, Персию, он «узнал, что облака – это мысли под черепом правеликана Брамы; что каждый волос на голове правоверного сосчитан Аллахом; что в Поднебесной обитают птицы пи-у, живущие от рождения до смерти парами, поскольку одно крыло у них общее, тем самым они олицетворяют любовь…»

Первое своё стихотворение он напечатал четырнадцатилетним, а вскоре о молодом поэте уже знали в Омске и Новосибирске. Его тянуло туда, где вокруг литературных журналов, и прежде всего «Сибирских огней», группировались свежие молодые силы – в том числе Павел Васильев, Леонид Мартынов…

Марков переезжает сюда, сотрудничает с газетой «Советская Сибирь». Однако вскоре обстановка накаляется, поскольку повсюду начинают мерещиться классовые враги, внутренние эмигранты, недобитые троцкисты и т.д. В их число попадают и многие литераторы.

Предчувствуя недоброе, Сергей Николаевич в буквальном смысле бежит из Новосибирска в Питер, но разве скроешься от преследования «сверхбдительных из НКВД», а также их явных и тайных осведомителей?

На четыре года его выдворяют на Север, в глухую Мезень. И только заступничество Горького помогло ему перебраться в Архангельск. Здесь, как не раз отмечали исследователи творчества писателя, он обнародовал массу материалов – исторических, этнографических, краеведческих. Защищал русскую старину, прославлял безвестных дотоле землепроходцев, дошедших от берегов Сухоны и Северной Двины до Аляски и основавших Русскую Америку.

Что же касается стихов, то уже его первые опыты показывали, что в литературу пришёл мощный и оригинальный талант. Вот стихотворение «Горячий ветер», помеченное 1924 годом:

 

Горячий ветер, солью горя

Сегодня губы не вяжи!

На землю пляшущие зори

Бросают алые ножи.

 

О чём звенит камышный ворох,

Где, как скопившаяся боль,

Сочится в стынущих озёрах

Слезами мраморная соль?

 

С чуть розоватой горькой пылью

Смешался огненный песок.

Я жар солончаковый вылью

В клокочущие русла строк.

 

И – разве может быть иначе? –

Так много ветра и огня –

Песнь будет шумной и горячей,

Как ноздри рыжего коня.

 

И хоть строки о пляшущих зорях, бросающих на землю алые ножи, говорят о том, что восемнадцатилетний парень впитывал в себя опыт имажинистов во главе с Есениным, а «клокочущие русла строк» – свидетельствуют о том, что не обошёл он вниманием и футуристов, возглавляемых Маяковским, но уже финал стихотворения говорит о яркости и мощи его собственного голоса.

А он год от года только креп.

 

ЮРОД ИВАН

 

Над Угличем несутся облака,

В монастырях торжественное пенье,

Юрод Иван, посаженный в ЧК,

Испытывает кротостью терпенье.

 

Но вот в подвале раздаётся гуд.

Мелькают в люке головы и плечи,

Мадьяры красноштанные идут,

Ругаясь на неведомом наречье.

 

«Вставай, юрод!» – «Я кроток, сир и гол,

И сам Господь послал мне эту долю». –

«Скорей вставай, последний протокол

Гласит: «Юрода выпустить на волю».

 

Юрод в ответ: «Страдания суму

Я донесу… Крепка Господня дума…»

Юрод умолк, и грезится ему

Горящая могила Аввакума.

 

«Но мы тебе не выпишем пайка,

В Поволжье голод, уходи отсюда». –

«Хочу страдать». Оставлена пока,

Уважена юродова причуда.

 

Над Угличем несутся облака,

В монастырях мерцанье белой моли,

Так поминали в древние века –

Горбушкой хлеба и щепоткой соли.

 

 

ПЕРЕИМЕНОВАНИЕ

ОТБИТОГО БРОНЕВИКА

(1914-1917)

 

По-старому он зваться здесь не мог!

Убиты люди, сбиты пулемёты…

И он, как слон, подставил жаркий бок

Густой толпе ликующей пехоты.

 

В чужой крови омытая рука

Выводит буквы быстрые, косые,

Змеится на груди броневика

Победное название «РОССИЯ»…

 

Хоть надпись на исчерченной груди

И рождена сейчас нехитрым мелом,

Но, вздрогнув всем своим огромным телом,

Могучий пленник снова в бой иди!

 

Стрелки! Страшитесь участи врага…

Он в башне спит. Раздроблена нога,

За голенищем согнутая ложка,

И кошелёк, замызганный в крови,

А в нём – дары печальные любви:

И локон, и жемчужная серёжка…

 

 

ПЧЕЛА

 

Бухарская еврейка продаёт

На улице окаменевший мёд –

В хрустальной чаше огненная мгла,

В ней опочила синяя пчела.

 

И вот не так ли радости близка

Мгновенная щемящая тоска?

Тоска покуда недоступна мне;

В холодном и сияющем огне

Тоска томится, как пчела на дне…

 

Но гордых мыслей неотвязна нить –

Я здесь решал, зачем мне надо жить.

Зачем мне жить и видеть солнце дня,

Когда огонь – бессмертнее меня?

Мне никогда не пережить огня!

Меня бессмертней сумрак, и вода,

И ветер, и падучая звезда –

Они горды бессмертьем навсегда…

 

И я брожу в завесах тёплой мглы

И восхваляю мужество пчелы:

Она живёт и пьёт прозрачный сок

И умирает просто, как цветок.

И, как награда скромному труду,

Её могила – в золотом меду…

 

С тех пор тоска, что на душу легла,

Не тяжелей пчелиного крыла!

 

«Живя в 1937-1941 годах в подмосковном городке Можайске, я закончил роман «Юконский ворон» и написал повести о Н.Н. Миклухо-Маклае и Н.М. Пржевальском, которые были опубликованы спустя несколько лет, – писал Сергей Николаевич в автобиографическом очерке «Слово парфянина», открывавшем его книжку стихотворений в «Библиотеке советской поэзии». – Грянула Отечественная война. Я прослужил в Красной армии около трёх лет рядовым. В эту грозную пору мною был написан цикл стихов о героях русской земли: Козьме Минине, Сусанине, Суворове и других…»

 

Процитирую хотя бы одно – «Суворов»:

 

Холодный плащ с простреленной полой,

И крестики узора на сорочке,

И ладанка с московскою землёй

На потемневшей бисерной цепочке.

 

Эфес расшатан, треснули ножны,

Но он презрел парадную отвагу;

И без того народы знать должны

Разящую суворовскую шпагу!

 

Он вспоминал Шестидесятый год –

Осенний дождь, разбрызганную глину,

Струилась кровь у городских ворот,

И казаки скакали по Берлину.

 

Он говорил: «Пруссак и знать не мог,

Что здесь его достанет наша пика.

А русский штык? Орлы, помилуй Бог,

Недаром мы клевали Фридерика!»

 

Суворов хмурит старческую бровь:

«Что есть мечта? Прошедшего наследство…»

И тот поход, как первая любовь,

А может быть, как радостное детство.

 

Душа – железо, а мечта – опал,

Мечта ложится в прочную оправу.

О призрак детства – старый Ганнибал,

Провидевший суворовскую славу!

 

Орлиный век, орлиная судьба!

Одна лишь мысль о них – благоговейна.

Поёт фанагорийская труба,

Ведёт полки от Ладоги до Рейна.

 

Дунайский ветер, жёсткий финский снег

И площади поверженной Варшавы…

Идёт необычайный человек

К вершинам чистым подвига и славы.

 

За ним шагают верные полки,

Мерцает медь безжалостных прикладов,

И ровно светят тульские штыки

В лазури италийских вертоградов.

 

Идёт сквозь лёд, граниты и грозу

С уверенной улыбкой исполина.

На горном солнце искрится внизу

Извилистая рейнская долина.

 

Грозит снегам стремительным перстом

И, вдохновлённый мужества примером,

Обняв солдата, дедовским крестом

Меняется с героем-гренадером.

 

И глубина альпийской синевы

Струит прохладу чистого колодца.

Как сердце бьётся! И земля Москвы

Опять стучится в сердце полководца.

 

Как точно передали эти строки 1944 года душевное волнение русского солдата, устремлённого к логову фашизма – Берлину.

А ещё…

 

«Судьба моих поэтических книг сложилась иначе, – рассказывал Марков, имея в виду успехи своей прозы. – Первый сборник стихотворений «Радуга-река» увидел свет лишь в 1946 году, когда мне исполнилось сорок лет. Вторая книга стихов «Золотая пчела» была опубликована в 1959…»

 

Удивляться разлёту в 13 лет не приходится. Первый сборник был встречен «улюлюканьем нашей ретивой критики, поднаторевшей в навешивании ярлыков, в том числе и с душком доносительства», как подчёркивалось в одном из первых его посмертных изданий.

Впрочем, к ударам судьбы он привык, но самое главное – не озлобился. Именно благодаря его стараниям город Каракол был переименован в Пржевальск. Один из атоллов в Тихом океане назван именем Александра Грина. Он много сделал для достойного отношения современников к выдающимся людям прошлого, в том числе из национальных окраин – казаху Чокану Валиханову, буряту Гонбочжабу Цыбикову. Его усилиями спасены многие жемчужины отечественного зодчества, библиотеки и музеи. Он первый предложил восстановить Триумфальную арку в столице – памятник подвигу русского народа в Отечественной войне 1812-1814 годов.

А его отношение к родной речи:

 

Я – русский. Дышу и живу

Широкой, свободною речью.

Утратить её наяву –

Подобно чуме иль увечью.

 

Это не пустая декларация, какими зачастую грешат нынешние бездарные радетели отечественного слова. Для того, чтобы так говорить, надо прежде написать нечто, хотя бы чуть приближающееся по мастерству к многочисленным марковским шедеврам, как это стихотворение 1940 года, посвященное жене – Галине Петровне Марковой:

 

Знаю я – малиновою ранью

Лебеди плывут над Лебедянью,

А в Медыни золотится мёд.

Не скопа ли кружится в Скопине,

А в Серпейске ржавой смерти ждёт

Серп горбатый в дедовском овине.

 

Наливные яблоки висят

В полисадах тихой Обояни,

Город спит, но в утреннем сиянье

Чей-нибудь благоуханный сад.

И туман рябиновый во сне

Зыблется, дороги окружая,

Горечь можжевеловая мне

Жжёт глаза в заброшенном Можае.

 

На заре Звенигород звенит –

Будто пчёлы обновляют соты,

Всё поёт – деревья, камни, воды,

Облака и рёбра древних плит.

 

Ты проснулась. И лебяжий пух

Лепестком на брови соболиной,

Губы веют тёплою малиной,

Звоном утра околдован слух.

 

Белое окошко отвори!

От тебя, от ветра, от зари

Вздрогнут ветви яблони тяжёлой,

И росой омытые плоды

В грудь толкнут, чтоб засмеялась ты

И цвела у солнечной черты,

Босоногой, тёплой и весёлой.

 

Я тебя не видел никогда…

В Темникове тёмная вода

В омуте холодном ходит кругом;

Может быть, над омутом седым

Ты поёшь, а золотистый дым

В три столба встаёт над чистым лугом.

 

На Шехонь дорога пролегла,

Пыльная, кремнистая дорога.

Сторона веснянская светла.

И не ты ль по косогору шла

В час, когда, как молоко, бела

Медленная тихая Молога?

 

Кто же ты, что в жизнь мою вошла:

Горлица из древнего Орла?

Любушка из тихого Любима?

Не ответит, пролетая мимо,

Лебедь, будто белая стрела.

 

Или ты в Архангельской земле

Рождена, зовёшься Ангелиной,

Где морские волны с мёрзлой глиной

Осенью грызутся в звонкой мгле?

 

Зимний ветер и упруг и свеж,

По сугробам зашагали тени,

В инее серебряном олени,

А мороз всю ночь ломился в сени.

Льдинкою мизинца не обрежь,

Утром умываючись в Мезени!

 

На перилах синеватый лёд.

Слабая снежинка упадёт –

Таять на плече или реснице.

Посмотри! На севере туман,

Ветер, гром, как будто океан,

Небом, тундрой и тобою пьян,

Ринулся к бревенчатой светлице.

 

Я узнаю, где стоит твой дом!

Я люблю тебя, как любят гром,

Яблоко, сосну в седом уборе.

Если я когда-нибудь умру,

Всё равно услышишь на ветру

Голос мой в серебряном просторе.