Литжурналу «Пролиткульт» – четыре года

Рубрика в газете: Страна поэтов, № 2026 / 16, 24.04.2026, автор: Вениамин ГЛЕЙХМАН (г. Астрахань)

Апрельский вечер. Над Спасо-Андрониковым монастырём сиреневое небо. Жёлтый шар катится к Замоскворечью. Сижу в душном номере с больничным освещением. Волнуюсь. Передо мной две книги: Куприянов, купленный накануне на ярмарке «Нон-фикшн», и Затонская, взятая из дома. На лбу пот: не то оттого, что душно в номере, не то оттого, что сердце стучит в висках. Умылся. Пошёл пешком.

Кафе «Гоген». Полуподвал в духе «Бродячей собаки» или ХЛАМа начала прошлого века. Пошарпанные кирпичные стены, но в некоторых местах штукатурка имеется – на ней изображены не то грузинские, не то французские женщины, игриво смотрящие в зал. Место для выступающих освещено светом прожектора. Пока народу мало – человек пять, если не считать персонал. Вижу знакомые лица, подсаживаюсь. По правую руку от меня Файзов, Цветков и Кутенков что-то страстно обсуждают. Передо мной: Женя Декина и Олисава Тугова. В горле всё ещё стоит ком, не представляю, о чём начать разговор. Постепенно волнение начало проходить.

Вращаю головой, оборачиваюсь на лестницу, высматривая своей близорукостью знакомые лица. Вошла Мария Затонская в сопровождении кавалера. На ней – берет полуночного цвета, бордовая куртка с мехом и большие очки. Голубые глаза живо смотрели повсюду. Кавалер – высок, бородка с усами, будто с полотна Эль Греко. Учтивый баритон. Серая кепка а ля восьмиклинка. За день до вечера «Пролиткульта» мы втроём пересеклись в «Фаланстере». Под общим сильным впечатлением от книжного я даже сначала и не признал Марию. Только по голосу, мягкому как будто сопрано, её узнал.

Немного пообщались, пошутили. И тут я вспомнил про книжку Затонской, которую схватил с собой впопыхах ещё дома. Она оказалась в рюкзаке. Я достал и уже не помню, что сказал. Мария подписала книгу. И тут меня осенило, что передо мной обыкновенный человек, который разговаривает словами, смотрит глазами, поводит бровями, здесь и сейчас думает. Это не бронзовый памятник, каковыми мне иногда (к стыду моему) рисовались столичные топовые авторы, не монолитный кирпич текста из толстого журнала, а живая ткань, текучая мысль, настоящая, меткая, весёлая, лёгкая. И здесь я окончательно выдохнул.

Обговорили план вечера. Выступающих намечалось 12 человек. Всех можно перечислить в духе песенки Якко Ворнера:

Алёхин, Калашников и Куприянов,

Небыков, Евсеев, Гедымин,

Делаланд и Шевченко, Лагутин, Мариничев,

Назмутдинов Булат, Золотарёв.

Время подходило к 19 часам. Мария, Женя, Олисава, подбежавшая в бежевом пальто Полина Корицкая и я заняли центральный большой стол. Началось с приветственной речи Юрия Цветкова. Он рассказал о проекте «Культурная инициатива», в рамках которого (формально и не очень) проходило наше четырёхлетие. Его быстро сменила на сцене Женя Декина. «Пролиткульт» начался как литературное радио, которое впоследствии переросло в журнал. «Я делала радио на чистом энтузиазме три года, а потом пришла Маша с предложением сделать журнал. Я согласилась», – сказала Декина. Вместо редактора поэзии Мария Затонская стала главным редактором. И механизм «Пролиткульта» заработал.

Первым из авторов пригласили на сцену Алексея Алёхина. Бордовый свитер, лёгкий шарф, жестикуляция Цицерона. Перед чтением стихов из книги «вдох выдох вдох» он кратко резюмировал состояние современной литературы. Она похожа на стеклянную мозаику, в которой каждое отдельное стёклышко старается вписаться в общую картину, сохраняя свою уникальность. И «Пролиткульт» именно из числа таких журналов: ещё молодой, но уверенно идущий к своему месту на карте современной словесности. Затем начались стихи – высокий, игривый, ровный, чуть дребезжащий голос не то волхва, не то друида завёл верлибры. Я заслушался. Сцену Алёхин покинул легко, играючи, и, как непоседливый мальчуган слегка за семьдесят, уселся в кресло.

За Алёхиным пошёл Куприянов, второй человек в современной русской литературе (или первый с другой стороны – тут как посмотреть). Лицом похожий на кого-то из рода кошачьих, он не мурлыкал, но тихо гудел, будто фагот, как бы обволакивая своим тембром зал. Читал по памяти свои переводы из Рильке, а потом и собственные стихи. Я уловил в голосе нотки светской молитвы, интонации, которую я чувствовал, когда читал на бумаге и его, Куприянова, стихи, и стихи других поэтов его поколения. Эта мягкая музыка, как бы собирающаяся из лязга слов, в подъёмах и спусках голоса теперь явилась моему слуху.

За Вячеславом Глебовичем последовал Борис Тимофеевич Евсеев. Грозно, по-царски, прошёл он к микрофону и высоким басом, насупив брови, поздравил нас с четырёхлетием. Рассказал историю своего знакомства с мастером в Литинституте, которого всегда возмущал Стравинский. «Это не музыка!», – говорил мастер. А после Евсеев прочитал своё стихотворение, ночное, музыкальное, интонационное почти скрипичное.

Настала моя очередь приглашать на сцену автора. Горячей любовью около полутора лет я люблю стихи Нади Делаланд – и мне выпала честь представить её публике. Я влюблён в её интонацию как бы потока речи, вырванного из головы, влюблён в ту счастливую случайность, когда у неё рождаются стихи, люблю инструментовку, отсутствие знаков препинания, ясность, обнажённость и веру этих стихов. Я влюблён в эти стихи, потому что и сам порой пишу так – вижу в них себя, как бы случайного, певучего. В них я растворяюсь, в них теряюсь и обретаюсь. Надя вышла слегка смущённая признанием в любви и прочла подборку стихотворений из мартовского номера «Пролиткульта».

После Делаланд Маша представила Геннадия Калашникова, своего любимого поэта. Высокий, скромный седовласый мужчина в голубой рубашке, тёмно-синей рубашке-куртке и потрёпанных джинсах. Голос, как морской прибой, взгляд очарованного странника, пробегающий то по листку со стихами, то по глазам зрителей.

Затем Олисава Тугова представила Дмитрия Лагутина, приехавшего ради нас поездом из Брянска, прозаик был весь в белом. Тут случился перелом вечера. Дмитрий начал читать рассказ в четырёх частях «Столб», видимо, ещё нигде не опубликованный.

Проза Лагутина вообще обладает уникальным поэтическим шармом, он пишет ритмично, в темпе, как будто балладу в прозе сочиняет. И разных радостей жизни в рассказе было полным-полно. Именно в этот момент к нам поступило пренеприятнейшее известие – идём без перерыва. Оказалось, нам нужно закончить в девять или чуть-чуть позже, но не в десять. Да и народ при всех достоинствах прозы Лагутина начал терять концентрацию, что было несколько печально.

Затем читали стихи Анна Гедымин и Ганна Шевченко. Первая прочла самые свежие и пригласила всех на презентацию двух новых поэтических книг. Вторая чеканила строки, каждое слово было как удар палочками по барабану, хлёсткое, меткое, отрывисто-резкое. Со стихами Шевченко (так сложилось исторически) у меня особые отношения. Я долго их не понимал, а точнее, противился их понять и прочувствовать. На школе литературной критики «Пролиткульта» именно её книга «Хохлома, берёзы и абсурд» была подвергнута разбору. Тогда я был робок и замкнут, поэтому испугался её стихов – но уже тогда увидел ритм, завораживающий ритм её строк. Только спустя пару лет после школы критики, когда я сидел на паре в колледже, стихи Ганны Шевченко запали мне в сердце. Я был в кризисе и нуждался в чём-то душеспасительном, и её чёткая, строгая речь, её взгляд без обиняков на окружающий мир, ритм, ясный и привычный, оказались лучшим лекарством в то время.

Вечер пошёл на ускорение – полетел со стихами и гиперперечнями Мариничев, проскрипел чудесной лирикой Золотарёв, прорычал Евсюков в футболке со львом свою прозу об Иосипе Броз Тито. Наконец, незаявленный автор, Булат Назмутдинов, прочёл стихи, обвеянные неким дуновеньем. И мы перешли к неформальному общению. Я был расслаблен и спокоен и сразу направился к Куприянову. В день прибытия в Москву мне посчастливилось побывать на ярмарке non-fiction №2026-весна и достать там книжку Вячеслава Глебовича о верлибре. Подумал, почему бы не взять её с собой. Куприянов оставил тёплые слова. А меня переполняла радость и благодарность. Позвал мастера как-нибудь в Астрахань, пускай он там и был уж несколько раз.

Гости начали расходиться. Увиделся глазами с Ольгой Ширяевой. Мы были знакомы ещё со школы критики, и она с того же времени – наш автор. Рассказал ей об Астрахани, как у нас с Денисом Ткачуком дела на студии обстоят. Затем двумя словами перекинулись с Данилом Файзовым, сфотографировались с Надей Делаланд. Выхватив куртки, из гардероба мы направились писательской ватагой «куда-нибудь, в другое место». За окном стоял свежий апрельский вечер, облака были густы, а улицы были пусты, и беседе ничто не мешало лететь во все стороны.