Почему Хрущёв разгромил выставку в Манеже?

Рубрика в газете: К ИСТОКАМ ШЕСТИДЕСЯТНИЧЕСТВА, № 2018 / 43, 23.11.2018, автор: Евгений МИЛЮТИН

1 декабря 1962 г. на выставке художников-авангардистов из студии Элия Белютина в московском Манеже произошел грандиозный скандал. Картины не понравились главе государства Никите Хрущеву.

«Я вам говорю как Председатель Совета Министров: всё это не нужно советскому народу. Понимаете, это я вам говорю! … Запретить! Всё запретить! Прекратить это безобразие! Я приказываю! Я говорю! И проследить за всем! И на радио, и на телевидении, и в печати всех поклонников этого выкорчевать!»

Послевоенное поколение, черпавшее знания об истории СССР из учебников, над которыми изрядно поработали цензоры и ретушеры, должно было воспринимать опыты Белютина как нечто странное и, возможное, чуждое. Студия «Новая реальность» проповедовала идеи супрематистов и конструктивистов, в 1960-х гг. уже позабытые.

Но Н. Хрущев и сопровождавший его руководитель агитпропа М. Суслов не могли не знать, что «авангард» Белютина на самом деле был прорывом… назад в советское прошлое, когда вожди мировой революции стремились дать рабочим особую «пролетарскую культуру».

Автору одной из «скандальных» работ Тамаре Рубеновне Тер-Гевондян на момент проведения выставки исполнилось 54 года. Её старт как живописца пришелся на 1920-е годы.

Она Ленина видела!

А Хрущев, как бывший троцкист, видал и не такое.

Взгляды Э. Белютина, который с 1954 г. вел курсы в московском Горкоме графиков, разумеется, никогда не были секретом для начальства агитпропа. Незадолго до скандала о его студии был снят американский фильм. Власти поощряли международные контакты «Новой реальности», поскольку интерес к нашему искусству рассматривался как способ смягчить остроту «холодной войны».

Тогда что же пошло не так?

Был ли гнев Хрущева спонтанной реакцией неуча и дуралея, каким его часто изображают, или мы просто не понимаем рациональных мотивов его поступка?

Свою версию случившегося я предложу в конце статьи, а сейчас давайте вспомним, кто же такие «шестидесятники». С какой планеты они прилетели?

В народе идеи пролеткульта всегда воспринимались как чуждые.

Однако в СССР существовала социальная среда, пропитанная ностальгией именно по такому творческому истоку.

Один из самых знаменитых шестидесятников, Булат Шалвович Окуджава родился в 1924 г. в семье большевиков, приехавших из Тифлиса в Москву для учебы в Коммунистической академии.

Его дядя Владимир Окуджава некогда принадлежал к анархистам, а затем сопровождал Ленина в пломбированном вагоне.

В 1937 году отец Булата Окуджавы, дослужившийся до секретаря Тифлисского горкома, был казнен по обвинению в троцкистском заговоре. Мать до 1947 г. находилась в лагере. Репрессиям подвергались и другие родственники.

Творческий старт Булата Окуджавы пришелся на 1956 г., и, как и в случае с выставкой в Манеже, мы не увидим в 32-летнем поэте, фронтовике с искалеченным детством, в прямом смысле слова «юнца».

В литературу шагнул зрелый оригинальный лирик, в одночасье ставший иконой стиля советской интеллигенции. Во всяком случае, Окуджава подарил этому стилю «Окуджаву под гитару».

Но если вдруг, когда-нибудь, мне уберечься не удастся,

Какое б новое сраженье не покачнуло б шар земной,

Я все равно паду на той, на той единственной Гражданской,

И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной.

«Сентиментальный марш» был написан в 1957 г. когда движение «шестидесятников» еще не успело родиться. «Комиссары в пыльных шлемах» – это, конечно, они, шестидесятники.

Но это не означает, что Окуджава сам был таким комиссаром. Его поэзия всегда о чем-то более глубоком, чем личное настоящее, чем пресловутые «требования текущего момента».

Своей идеологией дети XX съезда обязаны другому автору. Василий Аксёнов дал советской интеллигенции противоречивые идеи, в которых интеллигенция захлебнулась прежде, чем успела их осмыслить.

Детские годы Аксёнова сложились так же трагично, как и детство Окуджавы. Его отец был председателем Казанского горсовета и членом бюро Татарского обкома КПСС. Мать работала преподавателем в Казанском педагогическом институте, затем заведовала отделом культуры газеты «Красная Татария».

В 1937 году, когда Василию Аксёнову не было ещё и пяти лет, оба родителя были арестованы и осуждены на 10 лет тюрьмы и лагерей. «Ожог», как отозвался Василий Аксёнов о своем детстве, получился не менее болезненным, чем у Окуджавы.

В 1961 году в журнале «Юность» был опубликован роман В. Аксёнова «Звёздный билет», вызвавший бурную полемику и ставший книгой поколения. Как вспоминал сам автор, находившийся в тот момент в Таллине, в середине лета местный пляж был покрыт «жёлто-оранжевыми корками журнала „Юность“ — вышел июльский номер с романом». Кинорежиссёр Вадим Абдрашитов писал, что его молодые современники знали содержание «Звёздного билета» почти наизусть и «просто находились в пространстве и атмосфере его прозы, среди его героев».

Именно «Звёздный билет» создал шестидесятников как явление культуры. Подобно тому, как русские нигилисты второй половины
XIX века чистили себя под героев романа «Что делать?» Николая Чернышевского, советская литература и киноискусство 1960-х гг. стали копировать идейную основу «Звёздного билета».

Фабула романа очень проста: есть правильная жизнь, связанная с карьерой, и эта правильная жизнь осуждается как проявление мещанства. Есть неправильная жизнь, выражающая себя в уходе из тисков мещанства, и это правильно.

«Мещанство подразумевало спокойное следование большинству, для ведения средней умеренной жизни, оно пытается осесть посредине между крайностями, в умеренной и здоровой зоне, без яростных бурь и гроз». – Г. Гессе.

В центре повествования – история братьев Денисовых. Жизнь старшего Виктора устроена правильно: он врач, работающий в одном из престижных научных учреждений, связанных с космосом. Ночами он пишет кандидатскую диссертацию, а видимый в оконном проёме прямоугольник звёздного неба напоминает ему железнодорожный билет с пробитыми компостером дырками. Его младший брат Димка совсем иной: бездельник, не признающий авторитетов, бунтарь и стиляга.

Стремясь избавиться от опеки, Дмитрий уезжает в Таллин. В поисках заработка он пробует себя то в роли грузчика, то в роли газетчика или рыбака, или игрока в покер.

Тем временем старший брат Виктор сталкивается с моральной проблемой: опыты, которые он планирует поставить, способны продемонстрировать ошибочность его диссертации. В итоге может быть разрушена не только его карьера, но и репутация коллектива, где он работает. Объявят выговоры, лишат премий, исключат из партии – страшное дело.

Братья встречаются во время отпуска Виктора, он обнаруживает Дмитрия повзрослевшим, гордящимся своей независимостью. Общение длится недолго: Виктор срочно вызывают на работу. А спустя некоторое время из Москвы приходит известие о том, что он погиб в авиакатастрофе. После похорон Дима пытается понять, что же не так было с братом. Он глядит в окно его глазами и видит в ночном небе «звёздный билет».

Спокойное обустройство жизни нам не подходит. Нечего заниматься карьерой, корпеть над книжками. Ай-да все в Таллин! Любить, пить, деньги заколачивать, – поучает Аксёнов читателей.

Показ противостояния «неправильных» с виду героев, выбравших правильный уход в свободу, и «правильных» советских людей, пропитанных ядом мещанства, создало имя культовому кинорежиссеру «оттепели» Кире Муратовой. Ее фильм «Короткие встречи» появился в 1967 г.

Героиня Муратовой Надя работает в чайной. Она знакомится с Максимом (в исполнении В. Высоцкого). У него романтическая профессия, гитара, лёгкое отношение к деньгам, умение подать себя. Девушка влюбляется, а он уезжает.

Эта сюжетная линия пересекается с другой, в которой живёт Валентина Ивановна, жена Максима, видящая его урывками между экспедициями.

Надя появляется в их доме под видом домработницы, чтобы встретить Максима. Валентина Ивановна – работница райкома, погружена в бумажную рутину. (Тратит свое время зря. Нет бы ей на гитаре побренчать!) Валентина издёргана непредсказуемостью Максима, они ссорятся, но не готовы разорвать отношения. Осознав это, Надя однажды накрывает стол, ставит праздничную посуду – и уезжает, покидая этот дом навсегда, чтобы не мешать их семейному «счастью».

Сочувствие зрителя должно быть отдано благородству Нади. Зритель жалеет её и Максима, который вынужден сосуществовать с райкомовской мымрой, пропитанной мещанством.

Чтобы понять, что плохого есть в семейных очагах, нужно вернуться из 1967 г. на сорок лет назад в горящий Гамбург и прочитать строки знаменитой писательницы и агента Коминтерна Ларисы Рейснер, которыми она объяснила поражение коммунистического восстания в Германии:

«Это трусливо-недовольное большинство два-три дня отсиживалось дома у камина, коротая время за чашкой кофе и чтением «Форвертс» [газета социал-демократов], ожидая момента, когда стрельба стихнет, мёртвых и раненых унесут, баррикады разберут, а победитель – кто бы это ни был, большевик или Людендорф, или Сект – посадит проигравших в тюрьму, а победителей в кресла власти».

«Немецкий рабочий культурнее русского, его жизнь после первых лет молодых скитаний гораздо крепче связана семьёй, оседлостью, часто обстановкой, приобретённой в течение десятков лет на грошовые сбережения. Мелкобуржуазная культура, мещанская культура давно просочилась во все слои немецкого пролетариата. Она принесла с собой не только всеобщую грамотность, газету, зубную щётку, любовь к хоровому пению и крахмальные воротнички, но и любовь к известному комфорту, необходимую опрятность, занавески и дешёвый ковёр, вазочки с искусственными цветами, олеографию и плюшевый диван…» (Е. Милютин, «Ни имени, ни адреса не надо»//Литературная Россия № 2018/ 37, 12.10.2018).

Это и есть идейная основа шестидесятничества: стремление стащить обывателя с плюшевого дивана и послать его в поход (а фильм К. Муратовой породил особую культуру походничества), или на Венеру (ранние братья Стругацкие) или в лагерь «Орлёнок» (орлятское или коммунарское движение в педагогике).

Смыслом всех этих предприятий была битва с мещанством, которое теперь ассоциировалось также с фальшью официального искусства, советской бюрократией, за которой маячила тень лагерного барака, как у Александра Солженицына.

Тема лагерного барака непомерно раздута постсоветским официозом. Но в 1960-х гг. интеллигенция понимала лагерную прозу лишь как один из пунктов обвинения вселенского мещанства.

Зато само это мещанство всегда выступает как антипод устремлений положительного героя, меняясь наподобие хамелеона в зависимости от сюжета, но никогда не исчезая в качестве стороны зла.

Например, советскому сверхчеловеку Максиму в «Обитаемом острове» братьев Аркадия и Бориса Стругацких постоянно ставит палки в колеса донельзя забюрократизированный Комитет Галактической Безопасности. Сам же Максим охарактеризован в начале книги как участник «группы свободного поиска», он летит, куда хочет, хотя родители настаивают, чтобы он занялся диссертацией. Завязка «Обитаемого острова» повторяет побег Димки из «Звёздного билета».

Подведем промежуточный итог. Шестидесятник – это романтик, бегущий в тайгу (вариант – в другой город), чтобы жить свободной жизнью, или же это покоритель космоса, созидатель (это тоже постоянная тема) небывалых машин или светлого будущего. Порой такой герой не приемлет райкомовскую бюрократию, ну и что с того? Сама бюрократия, не покладая рук, боролась со своими бюрократическими перегибами.

Почему же этот стиль не прижился ни в советских верхах, ни, что более важно, в советском обществе в целом?

Почему шестидесятники, став отчасти нигилистами, в отличие от прежних нигилистов, не стали народниками? Почему, хотя быстрый старт многих талантов объяснялся их близостью к номенклатуре, их в конце концов отвергла и номенклатура?

Эти вопросы требуют ответа не для того, чтобы очернить одно из самых светлых явлений советской культуры, а для того, чтобы понять границы его вклада в нашу жизнь.

Для этого стоит вернуться в 1945 год и увидеть разорённый войной Советский Союз. Лейтмотивом народной жизни было не бегство из тисков мещанства, а возрождение хоть какого-то человеческого быта и, что греха таить, для огромного большинства представителей низов эта задача была все еще актуальной и в 1960-е гг.

Убежать из большого «дома на набережной», безусловно, поступок, хотя и не такой уж рискованный, но стоило ли бросать упрек в мещанстве обычным семьям, только начинавшим обживаться в «хрущевках»?

Руководители советского агитпропа, в отличие от наивных студентов, понимали, к чему в итоге может привести осуждение мещанства, стоило поставить его на поток. Затевать еще одну культурную революцию в духе 1920-х гг. было не просто глупо, но и политически опасно. Это наверняка разрушило бы потом и кровью достигнутые успехи мирного развития СССР.

Заигрывая с детьми XX съезда, власть ждала от них иного творческого результата.

Хрущева, как до него Сталина, а после – Брежнева, беспокоил новый тип американского капитализма, научившийся быть привлекательным для народных масс, в том числе, и для советского народа.

В начале 1930-х Эдвард Бернейс смог убедить американских политиков, что его методы public relations представляют собой наилучшее средство контроля массового сознания, коль скоро они работают в самой важной сфере – в торговле.

Суть его послания: торговля – это больше, чем товары и деньги. Вы продаете людям счастье.

К 1960-м гг. США превратились в мощнейшую машину по производству счастья для простого человека. Возможно, это не самая высокая форма счастья. Есть даже в этом что-то идиотское: быть счастливым от покупки стирального порошка.

Только большинство из нас совсем не хочет быть героями, а счастливыми хотят быть все. И если счастье доступно по цене ручной стирки – зачем платить дважды?

Хрущев, заявивший однажды, что «коммунизм – это блины с маслом и со сметаной», ждал от новых имен в искусстве не мировой революции, а красивой упаковки советских достижений. Как это делают в Америке.

Предложим, исходя из таких ожиданий, ещё одну версию устроенного им скандала в Манеже. Зная, что работы студии «Новая реальность» ранее понравились американцам, он мог ожидать от них счастья по доступной цене. А увидел интеллигентское умничанье.

Его бешенство объяснялось разочарованием опытного политика. Он увидел, что «оттепель» прошла впустую. Если такова была его оценка, я бы с нею согласился.

Можно сказать мягче: «оттепель» в искусстве опередила свое время. Но, в политическом смысле слова, это будет то же самое.

5 комментариев на «“Почему Хрущёв разгромил выставку в Манеже?”»

  1. Сумбур вместо музыки мысли. Я бы сказал — пустой шум и пустая ярость. Автор свалил все в кучу, добавив того, что к делу не относится. Знания у него убогие, понимание эпохи — примитивное. Надо работать над собой.

  2. Никита был тот ещё творец! Именно с него в наших властях и начались «творцы»! И до сих пор такое вытворяют!

  3. Хрущев привнес в советскую жизнь несколько новых моментов.
    1. Он обещал советским людям не становиться карающим богом, что он, Хрущев не будет заставлять простых людей себя бояться в такой же степени, в какой боялись Сталина.
    2. Хрущев навязал Западу прокси-конфронтацию в третьем мире, и, тем самым отодвинул угрозу войны от границ СССР.
    3. Хрущев привнес в политику СССР новую цель: повышение благосостояния советских людей.
    Эти три элемента политики сохранялись и при Брежневе.
    Брежнева теперь ругать считается неприличным. За что же ругают Хрущева?

  4. 1. Слишком усложненное объяснение. Автору бы стоило вспомнить о «бритве Оккама».
    2. . «Хрущев привнес в политику СССР новую цель: повышение благосостояния советских людей». – Первым попытался это сделать Маленков. Хрущев всего лишь продолжил им начатое.

  5. Никогда не понимал — уж простите, кто такие «комиссары в пыльных шлемах». Они, как я понимал, склонились над тем, кто «умер на той единственной гражданской». Почему шлемы и почему пыльные? Почему этих комиссаров несколько? Ведь в воинской части один комиссар, и были ли они в гражданскую войну вообще? Теперь ещё автор сказал, что это шестидесятники. Почему? И насчёт мещанства тоже всё как-то не так. Эти шестидесятники — Окуджава, Аксёнов, Евтушенко и другие сами, по логике автора, были мещане ещё те — у них были прекрасные квартиры и мебель там была нехилая; машины у них были у всех в ту пору, когда на предприятиях очереди были за ними — одна машина в год, у некоторых даже иномарки, не буду называть у кого, дачи тоже, а Евтушенко, кажется, строил себе дачу в Коктебеле. Они только осуждали мещанство и героев выводили таких, а сами были ещё хуже. ИМХО

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *