Слово о лешем

№ 2011 / 26, 23.02.2015

…Я взялся тогда почти в одиночку издавать журнал «Русская провинция», переехал в Новгород, жил в одноглазой двухкомнатной квартирке, окном выходящей на чёрную крышу детского кафе

…Я взялся тогда почти в одиночку издавать журнал «Русская провинция», переехал в Новгород, жил в одноглазой двухкомнатной квартирке, окном выходящей на чёрную крышу детского кафе, из глухого уголка кремлёвского парка ночами раздавались крики о помощи и нередко постреливали. Я с тоской вспоминал Тверь, где жизнь, в общем-то, тоже не сулила ничего хорошего. Но отступать не хотелось…


Благосклонная судьба свела меня там с Глебом Горышиным, который вскоре стал Глебом, а потом товарищем, наставником и, на какое-то время, смею сказать, другом.






Глеб Александрович Горышин родился в 1931 году и в начале 1990-х, несмотря на дружеское Глеб и Миша, воспринимался мною как классик и старший товарищ. Сейчас разница в возрасте кажется мне небольшой, всего семь лет, а тогда, в незримой очереди живущих и уходящих, он виделся далеко впереди. Его дружба с Юрием Казаковым и Шукшиным, Конецким, профессором Бурсовым, академиком Панченко, Балашовым и Курочкиным внушала почтение. Разделял нас и его ранний «старт»: Ленинградский университет он закончил в 1954 году, первый рассказ напечатал в «Неве» в 1957-м, первую книжку выпустил в 1958-м, вступил в Союз писателей в 1960-м в Ленинграде же, где в том году я начал службу в армии и даже не помышлял о сочинительстве. Он успел уже пожить на Алтае и Сахалине, сняться как актёр в фильме Шукшина «Живёт такой парень», его лучшая проза – повести «Запонь», «День-деньской», «Други мои» – была востребована и любима читателем. А имя критика упоминала в ряду с Беловым, Конецким, Шукшиным.


Был он бродяга, исколесил Алтай, Карелию, Дальний Восток, любил ездить на Валдай и в Старую Руссу. В Новгород приезжал к Б.Романову и Д.М. Балашову, потом стал приезжать и ко мне, причём всегда удивительно вовремя. Приезд его придавал мне сил, всё как-то рассасывалось в его присутствии: и безденежье, и коварство начальства, и наветы писателей… Под мудрым, спокойным взглядом неразрешимые проблемы мельчали, отступали вовсе.


А когда становилось совсем невмоготу, вдруг приходило его письмо:


«Миша! Мой вам сердечный привет!


Написал о Ленькине более условленного, но ей-Богу, парень того стоит. 4 страницы – это уже как бы и новелла, мой жанр. Так что надеюсь на Вашу благосклонность.


До встречи у Ленькина на Шелони. Глеб Горышин».


И заявлялся сам с питерским поездом или автобусом: медленный, долговязый, изогнутый, освещая всё чудесной своей улыбкой. Становилось тесно, потолок служебной квартирки-инвалида с высот его роста делался ещё ниже. Я отводил ему гостевую комнату без окна, он перегораживал своими мокасинами 47-го размера узенькую прихожую, доставал из сумки домашние тапочки, и тревога моя отступала. Мы садились за столик, появлялась нехитрая снедь, бутылочка, заводилась беседа. Он рассказывал, я слушал:


– Как-то вёз я в Старую Руссу знакомых англичан, остановился у Старого Шимска отдохнуть. Иван Ленькин сварганил уху на берегу Шелони, англичане похлебали её, обеззаразив какой-то шипучей таблеткой, колонизаторы старые, опытные, Иван давай читать свои вирши, переводчик переводить:







Здесь с песней ветра


слит мой голос


И с вешней трелью соловья.


Я – ветка яблони, я – колос,


Травинка малая – всё я.



И так им его стихи легли на сердце, что в Лондоне нашли они переводчика Пушкина и Ахматовой Ричарда Маккэйна, показали тому. А тот перевёл. А англичане в благодарность за хорошую уху сделали сюрприз, напечатали книжкой, да на двух языках!.. Представь-ка удивление Ивана (шёл 1990 год!), когда почтальонка принесла ему всю в сургучных медалях бандероль из Лондона килограмм пять весом! Там сотня книжек и гонорар в фунтах стерлингов! Ленькин закатил пир, вся деревня стояла на ушах…


Оставлял свою новеллу о Ленькине, книжку стихов, изданную в Лондоне на двух языках, я обещал напечатать, он позвонить… И уезжал ненадолго. А когда становилось совсем уж худо, он каким-то непостижимым образом чувствовал и это, и являлся уже без предупреждения. Подавал свою тёплую, всегда сухую ладонь и говорил, улыбаясь:


– Давно мы с тобой к Ленькину не ездили… Не поехать ли?..


Героев своих рассказов, эссе он не забывал, общением с ними наслаждался долгие годы, в знак особого расположения возил к ним и меня. А с поэтом Иваном Ленькиным из деревни Старый Шимск подружил. В бытность Горышина редактором «Авроры» Ленькина «открыл» ему писатель Марк Костров. С тех пор уже он опекал Ивана, печатал стихи, не забывал. Мы не раз ездили к нему рыбачить, ходили купаться на Святое озерко.


Ленькин человек очарованный, тянулся к тайнам жизни. Приедет и расскажет, что чай пьёт только из своего родника, такой он чистый и целебный. Один раз мы с Глебом приехали к нему в гости. Дома Ивана не нашли, ушёл на родник за водой для чая. Стали искать. Ходили, ходили, спрашиваем у рыбака, не знает ли он здесь поблизости родника?


– Нет, родник в другой стороне, за деревней, – уверенно отвечает рыбак.


– Да тот, где Ленькин воду берёт, – уточняет Глеб.


– Ах, Ленькин!? Вон там за кустами его видел. Иван вам наговорит, только слушай. Ямку какую-то выкопал в берегу и баночкой воду черпает.


Находим Ивана. Он смущён, явно не ожидал нас. В берегу углубление, на дне шарик прозрачный пульсирует. Подобных родников по Шелони сотни: копни, и заструится. Но таких очарованных людей Глеб и любил.


Умел он высмотреть в мелочах жизни важное и значительное: в случайно услышанном слове, мелькнувшем в череде жизни эпизоде.


– Мишель, а кто тут у вас во дворе на длинной вожже крошечную собачку водит?


Рассказываю о вежливом, всегда ясно улыбающемся инвалиде ума Коле. 1993-й год. Пенсий не платят и инвалидам. Мать объяснила Коле, мол, оттого не платят, что люди не работают. Коля гуляет теперь по утрам с собачкой, призывает всех к работе:


– Здрасьте! На работу? – И если ответ утвердительный, поощряет безмерной улыбкой: – Молодец, молодец, правильно, правильно. Надо, надо работать!..


А вечерами заботливо встречает:


– С работы? Надо, надо отдохнуть. Завтра на работу…


– Это персонаж, Мишель, опиши! Хоть одного человека в стране заботит работа.






Глеб ГОРЫШИН
Глеб ГОРЫШИН

Отец Глеба был помощником лесничего под Старой Руссой, потом лесничим, возглавлял трест «Ленлес», репрессирован. Детство писателя прошло в п. Вырица под Ленинградом. В «Родословной» он ярко описал это. Природу и человека, внимающего ей, Горышин любил по наследству, как и русскую прозу о природе. Пришвина, Соколова-Микитова читал с детства, потом сам писал чудесные рассказы и эссе о лесниках, охотниках, геологах. Они учат любить и беречь родной лес, его птиц и зверей. За ту доброту и сердечность любили писателя Ф.Абрамов, В.Белов, В.Распутин, В.Конецкий, миллионная аудитория читателей. В те годы ходил он в самых читаемых авторах. «Я был как дома в Новгороде, Вильнюсе, Вологде», – напишет он в автобиографии.


И сегодня его проза поднимает в сердце волну тепла, вся она просится в школьные учебники рядом с Пришвиным и Соколовым-Микитовым, которых он чтил. Не раз приезжал в Тверскую область, к «дедушке Микитову». «Мне казалось в детстве, что дедушка Пришвин – вечный, всегда будет с нами, как лес, степь и горы, но он ушёл от нас, как все люди уходят, я не успел его повидать, – писал он в эссе о Пришвине, съездив в Карачарово к Микитову: – Мы сидели с дедушкой Микитовым и слушали внятные ему голоса ветвей, деревьев и реки. По Волге шёл пароход, долгим гудком разбудил тишину. Мне сказали, что под названием «Михаил Пришвин». Когда он проходит мимо дома старого пришвинского товарища, то приветствует дедушку Микитова гудком…» Глава «Карачарово» включена Горышиным в повесть «Родословная», посвящённую родителям.


Любил вспоминать о своей маме, обожал её. Перед войной она работала детским врачом в Ленинграде, а с началом войны её назначили главным врачом эвакопункта на Лиговском проспекте. Незадолго до кончины, уже больная, она попросила Глеба принести ей тетрадку, задумала записать самое важное в жизни для сына и внучек, «факты, которые известны только мне и ещё некоторым людям». Факты открылись поразительные.


Через её эвакопункт прошли тысячи людей, судеб. Запомнилась ей история полуслепой старушки с кожаным баулом, который та не выпускала из рук. После смерти старушки медсестра нашла в нём целое состояние: бриллианты, золотые украшения, часы, кольца. Что делать? У умершей нет ни родных, ни близких. Кругом война, голод, смерть. Сестра идёт к главному врачу. Вместе решают вызвать офицера особого отдела, клад описать и сдать в Госбанк. Так и делают. И, как напишет в середине «лихих» 1990-х Глеб, «мама испытала счастье не от обретения клада, а после расставания с ним. Собственное благо, семейный достаток почитали они заодно с благом Отечества. К их рукам ничего не пристало». Кредо «раньше думай о родине, а потом о себе» исповедовал и он, гордился мамой, опубликовал её записи в нашем журнале с её портретом. За ним тоже история. Портрет вышил гладью сельский учитель Виктор Прохоров в знак особого расположения к юной маме. Учителя репрессировали, следы его потерялись…


Но после публикации в нашем журнале очерка Горышина о маме в редакцию вдруг пришло письмо, а в нём валдайская районная газета за 20 июня 1991 года со статьёй Н.Яковлевой о В.П. Прохорове «Вологодский поэт из Валдайской школы». Отсидев 18 лет в лагерях, Виктор Петрович был определён на жительство в г. Устюжну, где тоже оставил след. В Устюжне писал и публиковал стихи, в Вологде издал книгу стихотворений «Кипенье», а умер в г. Кировске Ленинградской области. Прохоров был близко знаком с семьёй выдающегося русского писателя-публициста М.О. Меньшикова, учил в школе им. Аверина его дочь Ольгу (Лёку), и одно время снимал комнату во флигеле бывшей усадьбы Меньшикова на Образцовой горе, где в 1918 году троцкисты расстреляли писателя.


Горышин любил один эпизод из моей «предпринимательской» жизни и под настроение не раз просил рассказать его. В конце 1995 года у нас появилась возможность купить в Твери несколько тонн дешёвой бумаги на журнал, но за наличные. Я собрал в Новгороде всю наличность, занял у знакомых, сложил всё в пластиковый дипломат и поздним вечером, часов около девяти, поехал на вокзал. Иду вдоль пустынного парка. Темнота. Ветер. Фонари разбиты. Жутковато. В руках дипломат с миллионами. Отродясь таких денег не носил, земли под ногами не чую. И вдруг явственно слышу грубый женский голос со сторону пятиэтажек:


– Мужик с дипломатом, а мужик с дипломатом, ты куда понёс наши деньги?


Меня бросает в жар, я безотчётно прибавляю ходу. А голос снова, настойчиво:


– Мужик с дипломатом, ты не беги от нас, а неси-ка нам скорее наши деньги!..


Под уличным фонарём поворачиваю голову. На балконе второго этажа женщина. Вынесла перед сном подышать воздухом внучка и забавляет его ночными картинками.


– Ах, этот мужик с дипломатом, он опять унёс наши деньги! Вот мы ему!..


– Мишель, – смеялся Глеб. – А не вернуть этот дипломат тётке с ребёнком? – и на утвердительный кивок головой продолжал: – Правильно. Деньги должны находиться у того, кто отвечает за них своим горбом. Иначе будет вечный бардак.


Едем как-то от Ленькина. До перестройки здешние мужики работали в деревне на комбикормовом заводе. В 1990-х свиноферму закрыли, завод, купленный в Чехии за большие деньги, раскурочили. Мужики работают «на осетина». Осетин беженец. Сначала скот пас, потом стал лес покупать, нанимать мужиков на продажу бани рубить. И зажил. Два дома построил: себе и сыну, стал деньгами ворочать. Спрашиваем: «Откуда ж деньги?» «Водку ему дешёвую земляки привозят, на неё он лес покупает». Выяснили, и водкой торгует хитро. Пока сельмаг открыт, водку продаёт дешевле магазинной, все идут к нему. А закроют магазин вечером, берёт дороже, и опять все к нему. За работу платит той же водкой. «Да ведь дурно всё это, как терпите?!» «Не скажите, он и здесь хват. Если кто запьёт, бабы ему жалуются, тот меры принимает». «Какие?!!» «От работы отстранит, зарплату не даст, а если баба попросит, то на исправление в подвал запрёт…»


На обратном пути я возмущаюсь: безграмотный пастух заменяет собой и прокуратуру, и конституцию, и власти, и тюрьму. И всё безнаказанно.


Горышин слушает, потом неожиданно: «Говорил я мужикам: неужели своих в деревне разворотливых нет, кто бы и дело знал, и бани мог на продажу рубить? Слушай, что ответили: Есть, конечно! Но своим никак нельзя. «Почему?!» А своего бы мы за такое дело давно сожгли. «А чужому, значит, можно?!.» Выходит, так… Вот где, Мишель, загадка русского человека… Раскричались: русский фашизм, русский фашизм! Сами на себя посмотрите! Положили под компас топор, плетут, что плывём на остров Сокровищ, а правят куда-то в дикую Африку к людоедам…


Горышин не возглавлял акций по спасению Байкала и защите северных рек, он был другой человек и другой писатель. Пробежимся по одним лишь названиям его рассказов: Снег тает, Волчьи деньги, Чистая вода, О пользе пешего хождения, Вкус ручейной воды, Снится остров, О чём свистнул скворец, Лёгкий полевой обед. Сколько недостающей нашей современной литературе поэзии, доброты, человечности. То же в его стихах: «Ивовый куст над ручьём…», «На этом месте лес рубили…», «Неторопко ходить, неторопко…», «Лопочет по руслам вода…», «А всё-таки жизнь удалась…», «Курила мама «Беломорканал». Горышин, кстати, всю свою жизнь писал стихи, но книгой издал их только дважды, в 1990-м и 1996-м.


Несмотря на кажущуюся мягкость, был он человеком независимым во мнениях, «подписантство» считал пороком, выступать старался только от своего имени. Как-то в письме предложил написать для «Русской провинции» обзор журнальной прозы за 1996 год. Я с радостью согласился: и жанр редкий, и мастер большой. В начале года привозит обзор под названием «Выпадение из времени» с извинительной улыбкой на лице, что включил туда и разбор рассказа Солженицына «На изломах» из «Нового мира».


В 1996 году Солженицын, проезжая через Тверь по России, хвалил наш журнал и оказал ему финансовую помощь. Появилась возможность наконец-то отдать долги за бумагу, что купил год назад. Обещал помогать и впредь, послал для публикации в журнале свои крохотки, а разбор критический. Мол, нельзя же кусать грудь кормилицы?


– Но ты же не устроил ему какой-то грубый разнос?


– Обижаешь, Мишель. Да человек он пристрастный, критики не любит, как и все мы. Имеешь право вычеркнуть о нём. Не хотелось, чтобы и ты вляпался в мою историю…


В 1981 году, когда партия шла к юбилею Л.И. Брежнева, Горышин, тогда редактор журнала «Аврора», напечатал юмористический рассказ Виктора Голявкина, в котором власти разглядели оскорбительный намёк на писательство генсека. Горышина сняли с работы за недосмотр. И с Солженицыным всё складывалось непросто. В далёком 1967 году Горышин посылал личное письмо в Президиум IV съезда Союза писателей в защиту гонимого тогда Солженицына. Убеждал, что книги Солженицына хотя и вызывают разноречивые суждения, «но нужны нам, нужны советской литературе». Считал, что «вопрос Солженицына – не частное дело сочинителя-одиночки», что «необходим разговор на Съезде о роли Союза писателей как помощника, защитника, соратника для каждого его члена», ратовал за обретение писателями «права решающего голоса в издательском деле, дабы не повторялись примеры трагических литературных изгоев».


В своём обзоре Горышин нашёл явную приязнь «изгоя» и «борца со сталинизмом» к оставшемуся не у дел красному директору Емцову и даже к самому Сталину в рассказе «На изломе». Симпатичен автору рассказа и другой его герой, молодой финансист Алёша, который, по мнению критика, автору совсем не удался, сказался отрыв от родины. И образ его невнятен, и миллионы заработаны туманно, и хватка жидковата. Правда, классику, много лет прожившему вдали от родины, кажется, что Алёше мог бы помочь Емцов с его опытом-хваткой индустриализации СССР. Но у критика подобный тандем вызывает лишь иронию; путей преобразования России в румяную, жизнерадостную капстрану он не видит. Мы дали обзор в полном объёме, а крохотками Солженицына открыли номер («РП», 1997, № 1)… Ждали оргвыводов, но они не последовали… А вскоре окрепшие у власти образованцы перекрыли голос и своему прозревшему буревестнику из Вермонта. Дома он стал им мешать.


Высылку Солженицына за рубеж он считал роковой ошибкой для страны. Останься писатель дома, не возникло бы того удесятерённого внимания к его персоне и книгам, не читали бы их с таким пристрастием, да и история СССР могла бы пойти по другому руслу – постепенной демократизации социального общества. «Я глубоко убеждён, что в отношении Солженицына совершается та самая ошибка, что уже были в истории нашей литературы. Ошибка может обернуться трагедией, – писал он в письме. – Творчество Солженицына, при всей его тяжёлой необыденности и сложности, служит коммунистическим идеалам, и правда солженицынской прозы может показаться излишне страшной разве что мещанину…» Победил мещанин, считал он, видя расцвет его в обществе, литературе, на телевидении. Всё и обернулось для России трагедией.


Горышина причисляют к натуралистам, писавшим-де о преимуществе деревенского человека над городским. Был и натуралистом, учил чувствовать и любить природу. А как сказал большой поэт: «Покуда природу любил он, она#|# любовью ему отвечала…» Потуда и землетрясений таких не было, катастроф и цунами. А как возлюбил нули на банковском счёте сильнее клейких листочков, вырубил и замусорил леса, природа ответила тем же. Уж если и писал о преимуществе, то о преимуществе свободного человека труда над отёсанным обществом, которое и отнимает у него и целостность, и свободу. Общество у Горышина обирает человека и в деревне, урезая профессией, должностью, социальным статусом. И ревностно следит за тем, чтобы каждый сверчок знал свой шесток.


Трагична судьба сына Ивана Карповича, у которого останавливается на ночлег лирический герой рассказа «Воздух шибко хороший» («РП», 1998, № 2). Талантливый мальчишка, мечтавший стать капитаном дальнего плавания или космонавтом, лишился в детстве кисти руки и глаза, разряжая гранату прошедшей здесь войны, а с ними и своей мечты. Стал колхозным бухгалтером. И таким выдающимся, что на составление годовых отчётов за ним приезжали со всей округи. Но мечта о жизни морской, о небе точит его в колхозной конторе за счетами и накладными. Иван Карпович рассказывает:


– И такое у меня с им горе, он спивши. Ён приходить ко мне и говорит: «Если бы, папа, я целый остался (выделено мной. – М.П.), то я бы капитаном стал, пароход бы водил в разные страны. Или бы в космос летал. А раз так вышло, то буду пить…»


…Иногда в поезде раскроет ветром оставленную кем-то на столике книгу, и выхватишь глазами страницу из неё, пока хозяин не вернулся, и почему-то запомнится и очарует и разбудит она фантазию сильнее, чем если бы всю её прочитал. Так и читал жизнь Горышин. Странник, он на одном месте долго не задерживался: к своим героям ехал, шёл, плыл, летел, ночевал с ними в лесу, в доме отдыха, в избе, на берегу реки. И что из того, что заглянул в их судьбы всего на мгновение, как ветер в книгу? Он рассказал о том так ярко, что иные стоят громких романов.


Я храню письма Глеба, это тоже произведения эпистолярного жанра. В 1995-м, после вручения ему Бунинской премии в Орле, получил от него письмо:


«Миша, надо бы к вам съездить в Новгород, но это после Москвы, включили в список, ехать тяжело, но упустить случай не в моих обычаях: что-нибудь увидишь, узнаешь, всё же я предпочитаю знать, т.е. двигаться. Неподвижность грядёт, никуда от неё не денешься… Жизнь последнее время какая-то раздёрганная, и тоже почему-то пьяная, с Орла началось, куда я съездил за Бунинской премией. Писательская братия в Питере устроили вечер в мою честь, всё вышло точно, как в «Скверном анекдоте». Понесли меня, повозили старика мордой по столу. Теперь надо отмываться. Тем более надо съездить в Новгород, отдышаться».


В мае 1997 года, перед отъездом в вепсскую деревушку Гора, что на берегу Капшозера, где он последние годы жил и занимался крестьянскими делами и летописаниями, Горышин организовал нашему журналу встречу с питерскими писателями. Писал:


«Дорогой Миша!


Поздравляю тебя с праздником Победы! Первый номер «Русской провинции» пришёл ко мне хорошим подарком к Пасхе. Мы с поэтом Вознесенской по этому случаю подняли чарки. Номер почти весь прочёл, всё на месте. Сам по себе журнал великолепен. Думал, чего бы ещё написать, но пока не придумал. Очень медленная нынче весна, в природе нет порядку, в организме переохлаждение. Ещё раз приглашаю тебя приехать, устроить вечеринку (или полдник), поговорить о журнале. Жаль, что его совсем нет в Питере, можно бы как-то это поправить. Помещение для сбора (человек на 50) у нас есть. Можно в редакции «Авроры», я говорил с Шевелёвым, он рад будет встрече. Сообщи день приезда, мы всё подготовим. Ждём тебя не дождёмся.


В конце мая будет Пленум в Москве. Не знаю, буду ли? Надо садить картошку, а там летечко красное промелькнёт, как последняя любовь..».


Встреча вышла замечательная, успокоенный, он уехал в свою деревню. Сажать картошку, косить усадьбу, рыбачить. Видеть реального человека в его каждодневных делах и заботах было для него занятием таким же святым, как творчество.


Был мастер лирической прозы, а последней книгой стал исповедальный «роман с местностью» «Слово Лешему», написанный в годы разлома России. На фоне последних лет жизни мастера в глухой деревушке Гора дана панорама глубокого внутреннего конфликта русского писателя «неидеологического содержания» с природой и жителями вепсского края. Леший – сложный, двойственно-противоречивый, амбивалентный образ, плод долгих раздумий писателя о человеке и его месте в природе.


Автор более тридцати книг, он радовался каждой новой публикации. Получив наш журнал со своим эссе о Борисе Ивановиче Бурсове, с которым жил на одной лестничной площадке в период, когда тот писал свой главный труд «Личность Достоевского», он тут же откликнулся пространным письмом. Было оно последним:


«Спасибо за полученный номер журнала! Право, единственная осталась отрада – в чтении удобопонятных душе текстов. В особенности утешает собственный текст. Понятно, что хотелось бы иметь несколько экземпляров, раздаривать тем, кто знал Бурсова, например, Распутину, Белову, Панченко, Скатову и т.д. Я бы купил штук пять, м.б. будет оказия в Питер или бы сам приехал…


В отношении дальнейшего… Бог даст, напишу статейку, (эссейку) о русском советском рассказе 50-х годов. Тут лежал в больнице, нашёл в больничной библиотеке сборник-антологию 50-х годов. Удивительно интересно, как в каждом рассказе заявлена последующая литературная судьба. Там и Астафьев, и Носов, и Курочкин, и Воронин, и Казаков, и Горышин с Конецким, и Гранин с Нагибиным, и Шолохов, и Твардовский. Надо только не упустить впечатления, а то забудется. Давай-ка приезжай, Мишель, соберёмся в нашей явочной конурке…


Твой Г.Горышин».


«Эссейки» о русском советском рассказе написать Горышин не успел, разболелся и скоропостижно умер 10 апреля 1998 года в Петербурге, чего не ждал никто, о чём никто и не думал. Но сам свою смерть он предсказал в «Слове Лешему» с пугающей точностью: «Мне, как я уже упоминал, 60 лет. Если всё, что есть во мне, сохранится, то можно тянуть ещё лет шесть. И 70 мне этой жизни не выдержать…» Запись сделана летом 1991 года. Через шесть лет воспаление, а вслед – инфаркт и мгновенный отёк лёгких, спасти его не удалось. Его дочь, Анна Глебовна Гродецкая вспоминает: «Поликлинический врач прописала что-то от гриппа, и в больницу – в Мариинскую, поблизости – он попал непоправимо поздно. Первый день лежал в коридоре, в палате оказался только на второй, продолжая кашлять – глухо, страшно, постоянно. Молодая девушка, врач, выведя меня в коридор и глядя на меня буквально с ужасом, сказала: «Ваш отец очень серьёзно болен, очень», – и проводила по коридору до лестницы.


Правда, на следующий день вечером нас – жену Эвелину Павловну и меня – пустили на полчаса в реанимацию. «Хорошо сидим», – сказал Глеб, совершенно бескровно-белый, бессильно сидевший на постели. На мой звонок в 8 утра в справочном сообщили, что ночью его сердце остановилось: обширный, многоочаговый инфаркт. Если бы… если бы не грипп, а инфаркт обнаружили вовремя…»


Я узнал о его смерти лишь в день похорон, СМИ спешат сообщить о смерти только своих людей, которым часто сами и приписывают всенародную любовь. Побывать на похоронах я не смог, о чём и сегодня горько сожалею…


А похоронен он в любимом им Комарове, на Комаровском кладбище, где покоятся многие петербургские писатели, поэты, деятели культуры…

Михаил ПЕТРОВ,
г. ТВЕРЬ

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *