Сергей НЕБОЛЬСИН. ВОЙНА И ВЕЧНОСТЬ

№ 2015 / 40, 12.11.2015

Время меняет оттенки, но не сущность дел и вопросов. Люди издавна возвращались домой: после империалистической и гражданской, возвращались после Второй мировой.

Говорят – и говорят всё чаще, например, что это была не Великая Отечественная, а именно вторая мировая. Ну, так для кого-то звучит импозантнее.

А если вдуматься, то сущность не меняется. Она даже не возрастает ли (хотя и вовсе не так, как думают слабаки)?

Во-первых, из боя возвращались не чтобы расслабляться, а – идти в новые бои. Без ноги, например, а за тот же трактор.

01

Иллюстрация О. Подивиловой к сборнику

«Рассказы о войне», издательство «Самовар», 2012

 

Так было у Григория Мелехова в 1922 году; тихо над хутором Татарским – но впереди сражения и муки, которые будут пострашнее прошлых. Возьмите и Григорьева сына, Мишатку Мелехова; ему достанется ещё ой-ёй-ёй. Ведь 41-й год-то – он поджидает и Мишатку, он (Мишатка) как раз войдёт к тому времени в самый боевой возраст, в Григорьев.

Уйдёт на те же новые фронты в 1941 году солдат Андрей Соколов; а вернётся для опять хождений по мукам; с ним будет обнадёживающий Шолохова мальчик-приёмыш. Обновлённые времена, а вопросы всё те же, причём всемирные.

Возьмём снова Великую Отечественную; ну, ладно: переименуй её – а мировой её смысл только возрастёт. Пусть ты даже не на это рассчитывал, а хотел только, чтоб тебя, сталинградца, приравняли к общечеловеку – ветерану из-под Ардены (или как их), или же из-под «Пёрл-Харбора» (воспетого Евгением Александровичем Евтушенкой).

Почти то же разворачивается с возвращением фронтовика у Исаковского. Никто солдату не ответил; никому он, как Григорий, как Мишатка или Андрей Соколов, не нужен. А

 

Медаль за город Будапешт

 

возвращает к мировым вопросам; они и до сих пор своего разрешения ждут; но не такого, как чают слабачки: в частности, и в особенности, они ждут этого потому, что они есть вопросы неразрешимые, для вечного неуклонного разрешения.

Разрешение их нужно и всеобщее, всем миром – можете даже считать, нужно разрешение соборное; (ну-ка, произнесите это слово ещё раз, поманернее); ведь русским человеком нельзя быть в одиночку; а без русского слова об общей правде эта правда состояться не способна.

Или вы думаете иначе? Обязательно оповестите об этом «Новое литературное обозрение» или какое-нибудь «Weekly» (не знаю точно, безграмотен).

Да будьте вы даже и не русским, и будьте даже не немцем, а вы потянитесь к русскому слову, сказав:

 

И вечный бой;

 

и покой нам только снится, что верно. Сказал вот Блок, что:

 

Впереди Исус Христос –

 

и его вроде навсегда за это развенчали, вскрыв в патруле из двенадцати человек сущих бесов (Зара Минц и прочие); а вопрос только насыщается и насыщается смыслом.

Ведь впереди-то всё равно та же фигура; она впереди всех и навсегда; это-то ведь угадано оказалось верно.
А вы – развенчивать; или вы правда нехристь?

Кого ещё вы поставите впереди всех? За вами полная свобода выбора и самообнаружения.

А вот ещё поиски вечного через опыт Великой Отечественной: Юрий Кузнецов.
В 1941-м он расстался с отцом-офицером: в 1944-м потерял его навсегда:

 

Отец! Ты не принёс нам счастья!

 

воскликнет он много позже; но раздумья тяжкие, раздумья бесстрашные продолжит. К ним стоит подключаться и нам многогрешным.

Так что не надо отмежёвываться от всеобщего, от совместного – от соборного! – и от отечественного. Призрак с косою в руках бродит по земному шару, по всему шару, и увильнуть никому не удастся.

 

Видел ли ты, как коса в лугу скачет,

Ртом железным перекусывая ноги трав?

Оттого, что стоит трава на корячках,

Под себя коренья подобрав.

И никуда ей, траве, не скрыться

От горячих зубов косы,

Потому что не может она, как птица,

Оторваться от земли в синь.

Так и мы! вросли корнями крови в избы,

Что нам первый ряд подкошенной травы?

Только бы до нас не добрались бы,

Только нам бы,

только б нашей

Не скосили, как ромашке, головы.

 

Не надейтесь же, что пребудете русским в одиночку. Вы и спрятав себя в общечеловеческом не уйдёте от ответа.

 

***

 

Горе мужа и отца, у которого сожгли родную хату. Горе матери-вдовы:

 

Не упрекай меня, Прасковья, –

 

да она и не стала упрекать, об этом Юрий Кузнецов раздумье продолжил. Когда я кричу «Отец, ты не принёс нам счастья!» (погиб при освобождении Севастополя; погиб под Гомелем, под Будапештом и Берлином) – когда я так вопию, то тогда

 

Мать в ужасе мне закрывает рот,

 

– именно так и сказано у Юрия Кузнецова, и сказано правильно.

А мать он успокоить тоже хочет, не только себя – а успокоить русскую вдову невозможно.

 

Мама, мама! Война не вернёт.

Не гляди на дорогу

Столб крутящейся пыли идёт

Через поле к порогу.

 

Словно машет из пыли рука,

Светят очи живые.

Шевелятся открытки на дне сундука –

Фронтовые.

 

Всякий раз, когда мать его ждёт, –

Через поле и пашню

Столб клубящейся пыли бредёт,

Одинокий и страшный.

 

Вот так надо помнить отца, забыв даже о счастье: «Мы желаем счастья вам, счастья в этом мире большом…» – помните это педерастическое пение?

 

***

 

А ты – ты погиб не подо Ржевом?

Нет, ты погиб, отказавшись ещё в 30-е годы спасать своего отца и своего брата. Старый мир с его Хамами и Каинами напомнил о себе и в Новом мире; и нет Новому миру прощенья, как и его ветхозаветным клевретам.

Не будь же Кузнецова – не окажись попросту, а так однажды и случилось, не стало Кузнецова – иначе бы вспоминалось, как уходили на фронт наши бойцы – чтоб там навечно и остаться.

 

***

 

Поздней, сильно поздней и снежной осенью 1942 года в сибирской деревне: на полу, рядом с мальчиком, оказались спящими и проснулись и разбудили его рано, двое больших мужчин. Оба были накрыты шинелями.

На кухне уже гремели и звенели поварихинские причиндалы. Один из прибывших был хорошо знакомый нам дядя Наконечный, районный уполномоченный НКВД. Другой начал из-под шинели щекотать пятку мальчику. «Ты кто?» – и малыш отвечал (ну, допустим): «Я Сергей Андреевич Небольсин». Если вы не верите этому, то хотя бы доверьтесь.

«Смотри-ка, первый раз встречаю однофамильца». Так произошло нужное и сейчас знакомство.

Мать тогда провела с мужем, партизаном 1919 года, потом пограничником (от Чукотки до Мурманска и Одессы), примерно неделю. Он написал начальству Лубянки по кадрам просьбу и торопился.

«Содержать при бумажной работе офицера, на обучение которого государство затратило пять лет, недопустимо. Прошу как можно скорее послать меня на фронт в одну из действующих частей нашего наркомата, а лучше всего – в Красную армию». Всё это осознать бы Андрею Немзеру, Дм. Быкову и др. бл.

Накануне отцова отъезда, обратно до Москвы и дальше, отец, мать и сын провожали на фронт последних новобранцев. По сусекам наскребли. Стояли люди и строем, и кучками; бабы подняли душеледенящий хор вопления. Мать выступила:

«Женщины! Вот мой муж, он тоже завтра уходит на фронт. Он уже в шинели. А я ж не плачу!»

Отец громко – или негромко? – сказал: «Помолчи, Женя. Дай людям отвести душу». Назавтра, в яснейший и морозный день, мы втроём снова стояли опять у сельсовета. (Дядя Наконечный уже не ночевал у нас.) Отец суровенько так протянул матери руку – и, вдруг вздрогнув, обернулся:

Из-за окна сельсовета на них острейше смотрели, взглядом голодной росомахи, глаза на красном как сковородка лице.

Это был председатель сельсовета Афанасий Рыбин, недавно обожжённый на фронте танкист. Он и на фронт был уже не годен, да и мужичьей жизни в деревне найти, конечно, не смог. Вы побасёнку про коромысло слыхали? Она верна, но очень условно.

Отец снова отвернулся, пожал-таки (и только) жене руку, пожал сыну и ушёл в село Памятное. Вот оно, вечно-антично-русское прощание Гекторов с Андромахами.

 

***

 

Через года три после этого Афанасий Рыбин женился на первой красавице деревни. Отец – не вернулся никогда; но не сойтись вовеки нам; он лежит под Мозырем в братской могиле.

Правда, и мать не оставляла его ни на минуту, и столько лет; так она и нас учила.

Кладбище под Мозырем закрыто из-за ядерного заражения.

Все мои дети, правда, там были – в последние годы Советского Союза.

 

***

 

А что: цель оправдывает жертвы; вечная истина; и уж средневековье православия и России подтвердило это.

Надо было ещё оттуда взять пропись: не оспаривать отца, не перечить старшим и не поучать их. Юрий Кузнецов написал в 1984 году стихи, не спросившись отца и мать.

 

Это было на прошлой войне,

Или богу приснилось во сне,

Это он среди свиста и воя

На высокой скрижали прочёл:

Не разведчик, а врач перешёл

Через фронт после вечного боя.

 

Он пошёл по снегам наугад,

И хранил его – белый халат,

Словно свет милосердного царства.

Он явился в чужой лазарет

И сказал: «Я оттуда, где нет

Ни креста, ни бинта, ни лекарства.

Помогите!..» Вскочили враги,

Кроме света не видя ни зги,

Словно призрак на землю вернулся.

«Это русский! Хватайте его!» –

«Все мы кровные мира сего», –

Он промолвил и вдруг улыбнулся.

 

«Все мы братья, – сказали враги, –

Но расходятся наши круги,

Между нами великая бездна».

Но сложили, что нужно, в суму.

Он кивнул и вернулся во тьму.

Кто он? Имя его неизвестно.

 

Отправляясь к заклятым врагам,

Он пошёл по небесным кругам

И не знал, что достоин бессмертья.

В этом мире, где битва идей

В ураган превращает людей,

Вот она, простота милосердья!

 

Стоило спросить у только что отвоевавшего поколения: если есть тут истина вечная, и если любая война, даже мировая, есть война братьев и потому мучительно-гражданская, то надо ж было всё-таки спросить разрешения: спросить его у тех, чьи раны ещё кровоточат? Или не надо?

 

Сиротский смысл семейных фотографий

 

вопиет безмолвно, но тоже об этом. Спросить можно было бы у Афанасия Рыбина; даже у кубинцев, которые брали Монкаду или томились там.

 

***

 

Спросить разрешения надо было бы и на поэмы о Христе, о прочем таком – что по замыслу должно было («всё понятно, всё на русском языке») заменить широкому читателю Евангелие и «Слово о законе и благодати».

Забыт Челубей, – написал про вечные бои Кузнецов. – Но память мою направляет копьё и зрит сквозь столетья.

Позволительно спросить, кто же именно забыл Челубея. Уж кто-кто, а

 

иных времён татары и монголы

 

– едва ли. Только не надо ксенофобии, и за стоящего татарина (ну, того, кто покончил с собой под стенами поруганного в 1991 году Бреста) я сотни монголо-калмыков и даже узников Освенцима (ну, не всех) не пожалею. А тёща рассказывала мне: самыми надёжными там были татары, русские и сербы.

Есть вечное; но пришло ли время под этим предлогом торопливо и исподтишка собирать камни, на которые указывал Екклесиаст?

 

***

 

Так что не надо нам и про мальчиков, которые спасли Россию и мир в 41–45 годах.

Балтер (или как); Булат Окуджава; Тухманов – «Здравствуй, мама»; памятная доска на новом здании московской 110-й школы: хилые отроки в шинелях. Они скребли-крутили своими ногтями земной шар, ползя к Берлину, по Владимиру Семёновичу если. Не ясно, как в этом ряду может оказаться русский Ножкин – «Я так давно не видел маму». Тоже ведь балтеровщина.

Больше, больше дайте звучности голосам Иванов Африкановичей и солдатам, отдавшим всё под городом Будапешт; мальчиков это не оскорбляет.

 

***

 

Поэма Юрия Кузнецова про Ад – острейшая и злободневнейшая вещь; это вещь и вечная… была бы она такой, не будь Аду суждено вновь и вновь пополняться.

Ведь вы же читали – хотя бы и недоумевая: воздеть руки к Вифлеему и Голгофе и руку же поднять на Сталина.

Впрочем, вот объяснение. Ведь Сталина вот что отличало: ведь это именно при нём кто-то мелкий, злобный и гнусный настрочил донос на красного офицера, на кузнецовского отца. А ведь отец потом лично отнял у фашистов захваченный ими
Севастополь.

Далее: и на Пастернака (или Заболоцкого?) поступил в те же 30-е годы донос; под ним была подпись «Тагер». А Бабель не при Сталине ли призывал изобличать и уничтожать троцкизьму? (И всё это по-одесски искренне.) А пламенный Кольцов? Он тоже жил именно при Сталине, и при Сталине же скончался.

А Дмитрий Сергеевич Лихачёв, совесть целой уже нации? (Я не читал соловецких лагерных ведомостей-бумаг – но у академика на квартире, в Питере, видел его семейную фотографию, причём вместе с мамой академика: какие характернейшие лица!) А пылкая, вся замешанная на русском же фольклоре (по Е.А. Евтушенко) Марина Ивановна Цветаева? А Александр Исаевич Солганец, наш неуёмный нобелевец? Или вы в это не вдумывались?

Делайте же выводы, шановне паньство. А то вы так даже сущности государственной власти и её извечных прихвостней не
постигнете.

Впрочем, картина эта очень условна – а может, я позволил себе и просто натяжку. Я увлёкся чужой оторопью и соблазнительностью воспоминанья о ней. А вот Кузнецов приводил людей в оторопь. Как от Есенина – стоило ему оказаться хоть на минуту в кругу алкующих и праздно болтающих – ждали обязательно какой-нибудь номер чтоб ты помер, так и при Кузнецове внезапно замолкали: ибо чуяла кошка, чьё мясо съела и что болтать стыдно. А Кузнецов вдруг молча уходил.

Не случайно он любил вспоминать, как наводил шорох на празднословов Есенин. Наверно, и слова Блока ему помнились (впрочем, взятые из латыни): profaniproculitehicamorislocussacerest.

Вы замечали в ком-нибудь равнодушие к стихам о погибшем муже и отце, солдате, как о страшном столбе клубящегося чёрного дыма?

Я могу сравнить только два вида высокой оценки этих стихов; только два, однако и они показательны.

Одни люди, выслушав эти стихи, остолбенело и молча, оторопело и мрачно глядят друг на друга. Среди них Анатолий Парпара, Анатолий Гребнев, Борис Одинцов, Александр Бобров, Виктор Верстаков. Они молчат, тяжело смотрят друг на друга и даже прячут взгляды.

Другой кто-то увлечённо и страстно, громко читает эти стихи вслух всем прочим. Торжествующе-величавый взгляд на слушателей: ибо как написано! как сказано! А?
У меня-то мол, отец погиб, я всю жизнь как сыр в масле катался; но красивое ценю и я.

Здесь уже нету признания, что всё такое случилось, случилось именно с нами, и этот крест нам нести долго и без плакатов и транспарантов.

У таких чтецов-декламаторов фронтовые открытки на дне их сундуков не шевелились…

По-моему, Юрий Кузнецов напрасно развенчивал попытки других людей, просто людей, читать вслух не ими написанные стихи. Он же сам говорил, что беда и безутешное горе матерей – всё это было нашей общей долей, долей самого народа. Но тогда каждый вправе!

 

***

 

Ну, а русская вдова остаётся. Мы и сами оставляем её непонятой и часто бездетной. Не такова ли и Россия?

Надо это дело спасать.

1 14N

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сергей НЕБОЛЬСИН

 


 

Редакция «ЛР» сердечно поздравляет Сергея Андреевича Небольсина с 75-летием!
Желаем крепкого здоровья, силы духа и новых выдающихся  статей о литературе!

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *