Виктор ПРОНИН. ГЛУПАЯ ВОБЛА ВООБРАЖЕНИЯ (проза)

№ 2016 / 24, 06.07.2016

Случилось так, что подружился я с двумя бездомными собаками, и с каждых наших посиделок старался что-нибудь прихватить для них – косточку, кружок колбаски, огрызок сыра.

 

Чтоб дольше подыхали…

 

Они уже поджидали меня на дорожке от платформы электрички. Когда я знал, что буду возвращаться поздно, то прихватывал с собой пистолет, «Вальтер» называется. Изящная такая немецкая штуковинка, изготовлялась она во время войны для ихнего верховного командования. А подарил мне этот пистолетик некий немец по имени Рихард – я познакомился с ним на международной книжной ярмарке во Франкфурте. А оказался я на этой ярмарке вовсе не ради моих книг, которые, хотя и были выставлены в совершенно неприличном изобилии, никакого внимания к себе не привлекли. Что моего самолюбия ничуть не затронуло, поскольку цель моей поездки была совершенно не книжная – приехал я в этот Франкфурт, чтобы купить по дешёвке подержанную машину и пригнать её через несколько стран в родную и милую моему сердцу Немчиновку.

Купил – тот же Рихард и помог. И рынок нашёл, и организовал, и оформил по ихним законам, и даже деньгами подсобил. И бак доверху бензином наполнил, и полную канистру на дорогу подарил,и до трассыпроводил, и ручкой помахал. В общем, добрался я до Немчиновки. Не буду рассказывать, как в Варшаве заблудился, как перед Брестом обломался, как перед нашими гаишниками откупался… Добрался.

А когда все гостинцы я заволок на пятый этаж, между домочадцами их распределил, всех, можно сказать, осчастливил – звонок. Из Германии, сами понимаете. Рихард беспокоится.

– Добрался? – спрашивает.

– Доволокся, – уточняю.

– Значит, довёз, – через тыщи километров я услышал как облегчённо вздохнул Рихард.– Значит, так… Спускайся к машине, открывай задний багажник своего «Мерседеса»…

– «Опеля», – поправил я.

– Назови его «Опелем», – великодушно согласился Рихард. – Он, кстати, только внешне на «Опель» смахивает. А внутри до последней гайки – это «Мерседес» высшего класса. Не забывай об этом. У вас нет дорог, которые бы ему понравились. Но это всё не главное. Спускайся к машине, откидывай крышку багажника и внимательно осмотри днище. Ты увидишь круглую жестянку… Приподними её… Я отключаюсь. Позвоню тебе через десять минут – когда ты приподнимешь жестянку. Пока.

И связь оборвалась.

Я всё проделал, как велел мне Рихард. Но когда я откинул неприметную жестянку, то в углублении увидел посверкивающий смазкой «Вальтер», тот самый, который он всё пытался мне всучить ещё в Германии.

Зазвонил телефон.

– Нашёл? – спросил Рихард.

– А ты знаешь, где бы я сейчас сидел, если его обнаружили на таможне?! – заорал я. – А я этих таможен прошёл не меньше десятка!

– Когда тебя обыскивали на таможнях, моего подарка в машине не было.

– Это как? – обалдел я.

– Понимай, как хочешь. Это высшее достижение немецких инженеров недавнего прошлого. Таких пистолетов всего двенадцать. Второй у меня. Где остальные – не знаю. Слушай внимательно… Напротив твоего большого пальца на корпусе пистолета неприметная кнопка. Это предохранитель. Кнопка поднята – значит, пистолет готов к бою. Опусти кнопку, и пистолет исчезнет.

Я опустил кнопку и вдруг увидел, что в моей правой руке ничего нет. Разве что следы смазки.

– Убедился? – улыбнулся Рихард. – Не ищи его… Его нет. Его нет в природе. Он возникнет в твоей правой руке, когда ты окажешься в смертельной опасности. Одно предупреждение… Не забудь опустить кнопку предохранителя, когда опасность тебя минует. Всё. Пока.

И связь оборвалась. Подозреваю, что навсегда. Больше Рихард не звонил. И на мои звонки его телефон не отвечал.

И до сих пор не отвечает.

И не надо.

Не о нём речь.

Вспомнил я об этом Рихарде совершенно случайно, просто для того, чтобы как-то самому себе объяснить, как-то оправдать те колдовские события, которые начались в тот вечер, когда возвращался я под лёгким хмельком с дружеских посиделок, когда брёл, не торопясь, по заснеженной дорожке от электрички к себе домой, в ту самую Немчиновку, которую уже упоминал на первой странице.

Наступил зимний вечер, не поздний ещё вечер, приятные такие ранние полусумерки. И вдруг, проходя через пустырь, вижу нечто странное – стоят молча люди по кругу, по большому такому кругу метров двадцать в диаметре. Старушки стоят, мужички, крепенькие ещё такие себе мужички, мамаши с детишками, некоторые с совсем ещё маленькими, с колясками. И все молчат. А в центре двое парней, переговариваясь о чём-то и похохатывая, возятся с двумя моими собаками, теми самыми, с которыми у меня дружба завязалась этой зимой. Не разобрав ещё толком, что происходит, я подошёл поближе, поскольку в кармане у меня было припасено для них кое-какое угощение.

И что же я вижу…

У одной собаки вспорот живот, и из него, из этого живота, тянутся по снегу вывалившиеся наружу кишки. Собака пытается спастись, убежать, но кишки зацепились за какую-то вмёрзшую в снег корягу. Собака молчала, и только увидев меня, тихонько заскулила, как бы извиняясь за тот недостойный вид, в котором я её увидел.

Вторая моя собака была в руках у этих двух парней. Один из них оседлал её и держал сзади за морду, а второй, радостно хихикая, воткнул, на моих глазах воткнул вглубь собачьего уха окровавленный нож. Собака дёрнулась, попыталась вырваться, но не смогла и замерла, затаившись. А парень тем временем вынул из собачьего уха дымящийся на морозе нож и до основания, по самую рукоятку воткнул его в другое ухо.

– Живучий сучий потрох! – расхохотался он, оглянувшись на стоявших кругом людей.

Все молчали.

– Что происходит? – спросил я, подходя ближе.

– Потеха происходит! – опять расхохотался парень. – Не видишь? Они же бездомные! Зараза от них!

Когда парень повернулся ко мне, я увидел его румяные щёки, белозубую улыбку и ясные голубые глаза, приглашающие меня присоединиться к веселью.

– Хочешь тоже попробовать? Давай, они ещё живые!

– Вы что, полные козлы или наполовину? – спросил я и почувствовал, ребята, явственно почувствовал как пальцы мои разжимаются, пропуская в ладонь рукоять «Вальтера». Почему-то пришла уверенность, что в руке я сжимаю именно рукоять «Вальтера», рукоять, наполненную боевыми патронами. Я и сейчас могу поклясться, что не было у меня в кармане пистолета, не было! Он возник сам по себе. Так бывает, ребята! Теперь я знаю наверняка – так бывает. И пока я привыкал к новому для меня ощущению – сжимать в холодную сталь пистолета, мой большой палец помимо моей воли, он оказывается, соображал куда быстрее меня, так вот, пока я оцепенело смотрел на дымящуюся кровь, стекающую с ножа, мой большой палец правой руки хладнокровно сдвинул вверх кнопку предохранителя на пистолете.

– Мужик, ты поосторожней со словами, а то мы только разохотились! – и парень, легко вскочив на ноги, шагнул ко мне с дымящимся ножом в руке.

– Нет, ребята, вы полные идиоты! Таких убивать надо! – это сказал уже не я, это спокойным голосом произнёс «Вальтер», сработанный умелыми руками немецких мастеров.

– А ты попробуй! – рассмеялся второй парень, тоже с ясными голубыми глазами и белозубой улыбкой. И тоже с дымящимся на морозе ножом.

– Зачем пробовать, – сказал я. – Одна попробовала…

– И что? Чем кончилось?

– Тройню родила, – ответил я и, вынув пистолет из кармана, не целясь, выстрелил парню в живот. В его весёлых ясных глазах вспыхнула не боль, не страх, в них было только удивление. Видимо, его со вторым парнем связывала хорошая такая, мужская дружба, поскольку, увидев упавшего товарища, он тут же, не раздумывая, бросился на меня.

Я и ему выстрелил в живот. И он тоже рухнул в залитый собачьей кровью снег, дёргая ногами и надсадно постанывая. Видимо, мне всё-таки удалось зацепить у ребят жизненно важные органы. Сунув пистолет в карман и, не забыв опустить кнопку предохранителя, я повернулся и пошёл своей дорогой – от платформы в сторону пятиэтажек. Уже почти совсем стемнело и все окна светились тёплым призывным светом.

– Мужик, подожди! – услышал я крик за спиной. А, обернувшись, увидел милиционера – это был совсем молоденький парнишка с веснушчатым носом.

Я остановился.

– Извини, я только хотел спросить… Игрушка вот у тебя хорошая, безотказная, а стреляешь ты неважно… Оба раза в животы мужикам попал… В грудь-то ведь надёжнее.

– А я в животы и целился… Чтоб дольше подыхали.

– А – протянул парнишка, – тогда ладно… Тогда другое дело… А я сразу не врубился. Ты домой?

– Домой. А что?

– Советую на электричку. А дома тебя сразу наши ребята вычислят.

– Надо же! – удивился я. – Ну, спасибо за подсказку. Счастливо! Авось, увидимся!

– И это… Давай шапками поменяемся!

– Зачем?

– У меня чёрная, а у тебя белая… Тебя ведь по шапке будут искать… Вот мы их и собьём со следа!

– Ну, ты даёшь! Спасибо! – сказал я на прощание и повернул к электричке.

– Всё! Пока! – помахал милиционер мне рукой. – Да! Игрушку-то свою… Отдай. Мне положено изымать такие вещи.

– А у меня и нет ничего! – я развёл руки в стороны, обыскивай, дескать.

Милиционер похлопал меня по карманам – конечно, все они оказались пусты, не считая колбасных огрызков, которые я нёс своим собакам.

– Успел выбросить? – усмехнулся милиционер понимающе. – И это правильно. Грамотно. Ладно, пойду протокол составлять, пока свидетели не разбежались.

На следующий день, едва сойдя с платформы электрички, я увидел, как в ранних сумерках по нашей заснеженной дорожке от сумрачно-неприветливых пятиэтажек с ржавыми потёками от жестяных карнизов, навстречу мне, радостно повизгивая, несутся две мои знакомые собаки.

 

 

Константиныч наливал иначе…

 

Редакция нашей молодёжной газеты выехала в воскресенье на природу. Повод – мне двадцать пять лет. Молодые спецкоры, фотокоры, машинистки, уборщицы! Трещат сучья, горят шашлыки, стреляют в вечернее небо бутылки шампанского. Визжат радостно румяные красавицы – юные дарования из всех отделов, от комсомольского до спортивного. Мясистые мужики хватают их за что попало, куда попало тащат, что попало обнажая. Кто-то свалился с обрыва в речку Самару, кричит о помощи. Вытащили на берег, но оказалось, что по пьянке спасли не своего – бросили обратно в воду. Оказалось, он хотел утонуть вместе с девахой, с нашей девахой, ребята! Второй раз его спасала уже сама деваха – пожалела придурка.

А в сторонке, на пригорке, под кустиком тихонько сидит странное существо. Старое, печальное, худенькое, и чему-то своему затаённо улыбается. Это Евсей Моисеевич Держаков – нештатный фотокорреспондент нашей газеты «Знамя юности».

– Моисеич! Одолжи ручку! – подбежала к нему девчушка. – Какой-то хмырь хочет мой телефон записать.

– С возвратом! – строго сказал старик. – Потому, как дарёная.

– А кто подарил-то?

– Юра подарил.

– Какой Юра?

– Гагарин.

– Ого! – охнула девчушка, возвращая ручку.

Через некоторое время кто-то принёс и протянул Моисеичу полрюмки водки. Старик взял рюмку, повертел её в пальцах, усмехнулся.

– Да… Константиныч иначе наливал.

– Какой ещё Константиныч? – обижено спросил парень.

– Георгий Константиныч… Жуков его фамилия. Может, слыхал?

– И по какому поводу он тебе наливал?

– По поводу взятия города Берлина. Май сорок пятого.

– Неужели приходилось? – парень присел на бугорок.

– Было дело, – Моисеич взял из рук у парня початую бутылку водки, второй стакан, почти доверху наполнил оба и, не торопясь, выпил свой до дна.

– Крутые вы ребята со своим Константинычем! – восхищённо воскликнул парень. – Такие могли взять Берлин!

– Ничего ребята, – Моисеич поставил пустой стакан на траву. – А надо будет – опять возьмём.

– Нисколько не сомневаюсь!– поднявшись, парень уважительно похлопал по тощеватому плечу Моисеича, и, не поморщившись, опорожнил и свой стакан.

Хорошо мы тогда отметили моё 25-летие. Это был сентябрь 1963 года. Пригород Днепропетровска, река Самара, спортивный лагерь горного института. А с девахой, которая с каким-то придурком у берега тонула, у нас три дочки родилось. Но это случилось чуть попозже, уже после Сахалина.

 

 

Там, где сухо и тепло…

 

Подсела в электричке, помолчала, закинув ногу на ногу, очень даже неплохие ноги оказались у моей поздней попутчицы, и говорит:

– Ну и чего ты на меня уставился?

– А потому я на тебя уставился, что ты есть тот самый человек, которого мне не хватало для жизни последние тридцать лет.

– Да? – удивилась она, вскинув не то левую, не то правую бровь. – Тогда в чём дело? Бери меня, я вся твоя! Будем считать, что тебе двадцать лет, а мне – восемнадцать. Вперёд, мужик!

– Знаешь, сдаётся мне, что уже поздновато нам для таких подвигов.

– Что? Спёкся?

– Похоже на то.

– Тогда нечего пялиться! Понял?!

– Понял.

– Или это всё, что тебе осталось? Пялиться?

– На такие ноги не грех и попялиться…

– Выпить хочешь? – спросила она, опять вскинув бровь.

– Хочу.

– Ха! Кажется, у нас с тобой что-то получается…

– Не исключено, – я твёрдо посмотрел в её глаза, шалые глаза, между прочим.

– Тогда наливай, – она выдержала мой взгляд с усмешкой, полагая, видимо, что уж после этих её слов я всё-таки спекусь окончательно.

А я не спёкся. Спокойно отдёрнув молнию, я раскрыл нутро моей сумки. Женщина закрыла глаза в восторженном ужасе. В сумке было всё, что может понадобиться пассажирам поздней электрички, которая уже проскочила мимо Немчиновки и со свистом, раздвигая своей плоской стеклянной мордой струи первого весеннего дождя, неслась в мокрый мрак подмосковных лесов. Это была последняя электричка, и немногим пассажирам в пустом составе надеяться на что-то в этой жизни уже не стоило.

– Ну, ты даёшь, – озадаченно протянула женщина и медленно опустила замок своей куртки. – Но уж рюмок-то у тебя точно нет!

Не отвечая, я опустил руки в наружные карманы своей куртки и вынул две гранёные стопки, которые час назад похитил в Нижнем буфете Дома литераторов. Вынул и поставил между нами на деревянное сидение.

– Боже! Да ты страшный человек!

– Немного есть, -улыбнулся я.

– Но предусмотрел не всё… Следующая остановка – Немчиновка. Тебе надо выходить.

– Ошибаешься, красавица. Предусмотрел я всё – на платформе прекрасный навес. Там тепло и сухо. Сойдём вместе.

– Так не бывает.

– Только так и бывает.

– Мы можем завязнуть… По жизни… Может получиться надолго…

– Я уже смирился.

– Когда?!

– Когда пялился на твои ноги.

– Всё-таки ты страшный человек.

– А ты?

– Разберёмся.

С тех пор мы частенько сходим на этой платформе. Правда, в навесе надобности уже нет,в Немчиновке нам всегда сухо и тепло – как-то очень похоже выразился Хемингуэй.

 

 

Крик в себя

 

Иногда охватывает непопятное, неизвестно откуда приходящее желание прямо вот сейчас, в электричке, в вагоне метро, в подземном переходе на улице Большой Никитской прокричать в пространство слова, обращённые к человеку живому, а то и к уже неживому… Вот прокричал в себя, внутрь, молча, и опять в душе тишь да гладь, да божья благодать.. Видимо, это даёт о себе знать тоска именно по этому человеку. Именно в это вот мгновение…

И вот иду я по подземному переходу и молча ору во внутреннее своё пространство:

– Олег! А ты помнишь Днепровскую гранитную набережную тридцать километров длиной сорок лет назад?! А ты помнишь тридцатиградусную жару средь бела дня на этой набережной? А шестидесятиградусную водку «Первак» в эту жару? А меня – молодого, красивого, счастливого, хмельного и талантливого – помнишь?! И я тебя помню – молодого, красивого, счастливого, хмельного и талантливого! Это было лето, когда ты влюбился в Зорину, а она в тебя, когда ты поступил во ВГИК, когда Твардовский вызвал меня из Днепропетровска в Москву, в «Новый мир», а у Женьки Городецкого вышла книжка, а Серёжку Бондарчика напечатали в «Радуге», а Володя Мельник открыл экономический закон, а Игорь Пуппо женился на девятикласснице, а Витя Крамаренко на неделю украл Смыслова – чемпиона мира по шахматам, а Боря Сотников во дворе Дома железнодорожника присмотрел, наконец, местечко для собственного памятника! Потом, кстати, на этом месте соорудили лучший в городе общественный туалет – там продавали жвачку и мерзавчики с водкой! Да! А с нами была юная собутыльница-соблазнительница со смешной фамилией Перетятько! Недавно, кстати, она звонила и передавала тебе привет! Она тебя помнит и любит до сих пор! А ведь ей за восемьдесят, Олег! За восемьдесят!

Как и всем нам, между прочим…

Ах, какое это было лето! Как жаль, что вас не было с нами!

Но ведь и другие леты были не хуже!

 

 

Почти Борхес

 

Во время нашего невинного застолья в Нижнем буфете какой-то добрый человек похитил у меня тяжёлый складной чешский нож, который я купил в магазине таможенных товаров. И вот, будучи как-то на даче у этого человека, я увидел на столе свой нож. И, насколько мог неприметно положил его к себе в карман.

– А нож верни на место, – спокойно сказал хозяин.

– Это мой нож, – ответил я.

– Положи на место, – повторил хозяин.

А я сжимаю в руке тяжёлый чешский нож и чувствую – он узнал меня. Он вспомнил, как я затачивал его до бритвенной остроты, как смазывал машинным маслом и лелеял, как устранял еле заметное колебание лезвия, и сжатый в моей ладони, он наполнялся мною, как наполняются энергией электрические батарейки при зарядке. И вдруг я ощутил его посыл – «Отдай меня, но ему в руки».

И я отдал. Протянул нож хозяину дачи.

И он его взял.

При этом оба мы, и я, и хозяин дачи, когда-то укравший у меня этот нож, твёрдо знали – нож мой.

Но ситуация была на его стороне и он не пожелал отступить. И взял нож из моей протянутой руки.

И всё. И началось. С этого мгновения события изменили своё направление, немного, на несколько градусов, но этого оказалось вполне достаточно. Я уходил с этой гостеприимной дачи с таким ощущением, будто оставлял у хозяина за спиной своего человека – надёжного, преданного и безжалостного.

Так вот – началось. Ребёнок этого доброго человека, строгая щепку, порезал палец, хорошо так порезал, до кости. Жена уронила нож со стола, и он упал остриём ей в ногу. Напоминаю – это был мой тяжёлый чешский нож. Брызнула кровь. Скорая помощь и всё такое прочее. И, наконец, последнее… Во время глупой пьянки с соседом, поссорившись с ним, хотя никогда прежде не ссорился, хозяин дачи схватил со стола этот преданный мне нож и, уже обороняясь от нападавшего соседа, отмахнулся в тот самый момент, когда сосед падал, споткнувшись о табуретку… Но все эти подробности уже не имели большого значения, другие силы управляли событиями – нож вошёл соседу в горло.

Хозяина дачи судили за убийство. В зале суда, после объявления приговора, я изловчился пройти мимо клетки, в которой сидел поникший осуждённый.

– Ты всё понял? – спросил я его.

– Что понял? – заорал он, вскакивая со своей скамьи.

– Это был мой нож… Ты пожелал оставить его у себя, но нож продолжал верно служить мне. Он ко мне ещё вернётся. Раньше, чем ты вернёшься из заключения. А у тебя… У тебя будет достаточно времени подумать обо всём этом.

После всех этих событий я был у следователя – надо было подписать кое-какие бумаги, свидетельские показания, характеристики от нашей конторы – хорошую характеристику дал осуждённому наш великодушный начальник. Нож проходил, как вещественное доказательство, и по закону подлежал уничтожению. Этого я допустить не мог. В данный момент он беззащитно лежал на столе следователя среди вороха каких-то бумаг. Во время нашего разговора следователь, повертев нож в руках, бросил его в ящик стола. «А сейчас он должен выйти из кабинета», – подумал я. И действительно, в ту же секунду кто-то позвал следователя из коридора, он быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Следователь и должен был выйти из кабинета, поскольку все эти печальные события и произошли только для того, чтобы нож мог вернуться ко мне.

Я не стал дожидаться более удобного случая и, поднявшись, обошёл вокруг следовательского стола, открыл нужный мне ящик, взял нож и, снова задвинув ящик, вернулся на своё место в полной уверенности, что следователь не помешает мне, что он не вернётся раньше времени.

– Если понадобитесь, я вам позвоню, – сказал следователь, когда я был уже у двери.

– Звоните, – ответил я из коридора. И ушёл, чувствуя в кармане радостную дрожь моего ножа. Мы снова были вместе, я не корил его за содеянное – у него не было другой возможности вернуться ко мне. И потом, у них, у ножей, свои правила поведения, и не мне учить его хорошим манерам.

 

 

Полуторка

 

Когда-то, очень давно, так давно, что даже совестно называть цифру прошедших лет – я в те годы учился во втором-третьем, может быть, даже в четвёртом классе средней школы города Днепропетровска. Жили мы тогда, в послевоенные годы, в конюшне, в бывшей конюшне, лошадей там уже не было, на самой окраине города. Дети, внуки, правнуки моего брата до сих пор живут в этом гостеприимном сооружении и неплохо себя чувствуют – здоровенькими растут. Так вот, до школы было километра три – специально замерял, когда однажды, уже взрослым и усталым, забрёл в эти места.

Дорога в школу проходила мимо затопленных оврагов, дровяных и угольных складов, сквозь заросли Ботанического сада – так возвышенно и красиво назывались тогда, в послевоенные годы, эти заросшие провалы в земле. А последняя часть пути проходила по шпалам брошенной железнодорожной ветки. Рядом с ржавыми рельсами шла обычная грунтовая дорога с рытвинами, колдобинами, лепёшками конского навоза. По этой дороге шли в город на работу, возвращались с работы, женщины добирались на базар – чего купить, чего продать, а продавали всё, что вырастало на их скудных огородах. Кто тащил на себе ведро картошки, кто мешок кукурузных початков, кто прямо по дороге катил перед собой тыкву, неожиданно выросшую до несуразных пугающих размеров – земля отдохнула за годы войны.

По этой же дороге шныряли и мы – босые, дочерна загорелые и всегда голодные. Мы норовили изловчиться и, ухватившись за какой-нибудь крюк проехать, проволочься хоть малую часть бесконечного пути в школу на телеге, запряжённой полуживой кобылой, на заднем сидении немецкого мотоцикла, на полуторке, уцелевшей в военной мясорубке.

Ещё немного терпения, дорогой читатель! Я уже произнёс ключевое слово, которое заставило меня написать эту страничку – полуторка!

О, Боже ты мой, Боже праведный!

Как мне рассказать об этом несчастном, полуживом, многократно навылет простреленном авто-мото-создании, которое всю войну на немощных своих плечах тащило мёртвых с поля боя, тащило раненых в санчасть, снаряды и патроны тащило опять в пекло боя, а потом консервы, а потом бинты, хлеб и водку…

Потому что только в ней, в полуторке и было спасение!

Когда она проваливалась под лёд, в болотную топь, в речной омут её всем отрядом спасали, как живую тварь, умоляя, уговаривая, упрашивая… «Милая, душенька, ну, поднатужься, ну, ещё разок, сейчас заведётся мотор, вот увидишь, он заведётся, смотри, он уже заводится…».

И мотор действительно заводился, и полуторка, как живая, с надрывным стоном выкарабкивалась на твердь. И солдаты не могли сдержать слёз, её гладили, как живую, убирали с капота прилипшие ветки и комья грязи. А полуторка, доставив полуживых раненых в санчасть, нагруженная снарядами и патронами, снова ковыляла к болоту, из которого только что выбралась, ковыляла, зная, что её ждёт…

Полуторка на моей школьной дороге… У нас с ней были свои счёты, свои отношения. А вот и приблизились слова, ради которых написана эта страничка: не было случая, чтобы полуторка не остановилась, перед человеком, поднявшим руку, попросившим помощи. Женщина ли возвращалась из города с мешком непроданной картошки, замурзанный голодный школяр с сумкой, сшитой из старой рубашки (это я о себе), инвалид ли с костылём (в те годы половина прохожих состояла из инвалидов с костылями и без). Все эти подробности не имели значения, потому что водитель в любом случае ждал, пока человек заберётся в кузов и усядется на пол у самой кабины, вцепившись немытыми своими пальцами в край занозистой доски. И только потом машина трогалась с места. Она совсем недавно вернулась с войны, и у неё оставались ещё военные привычки, военный характер, и, да простится мне высокий стиль, из полуторки ещё не выветрилась нравственность военных лет. Она ещё помнила хриплые стоны солдат: «Поднатужься, милая… Ещё немного, мотор сейчас заведётся…».

Прошли годы, семьдесят лет прошло, даже больше. В Москве зима, похолодало, минус двадцать, ночь… У меня жизнь без перемен. Я всё так же тащу на себе картошку, только теперь от платформы Немчиновка до дома с едва тёплыми батареями, и не в мешке, а в красивой сумке на молнии, но всё те же три километра. А мимо проносятся лучшие в мире машины – мерседесы, вольво, джипы… Внутри весёлые лица, ухоженные руки, негромкая музыка, лёгкие пиджачки, белые рубашки…

Попробовал остановить – вдруг, думаю, подбросят на пару километров. Ехать-то по пути, опять же – минутка-вторая-третья. Так вот – не остановилась ни одна машина. Ни одна. За что их владельцам чрезвычайно благодарен – открылась истина.

Вот растворились в песках египтяне, исчезли халдеи, куда-то подевались эллины… А вы уверены, что мы живём в России? Как ВИКарабам нравится называть себя египтянами, так и пришлым племенам нравится называть себя россиянами. А русские… О! Это нечто совершенно другое. Себя отстояли, землю свою отстояли… Но, похоже, на этом их силы, их отвага и закончились. Последний воин рухнул, так и не выронив меча из руки.

Всё бы отдал, только бы знать, что ошибаюсь.

 
 
8 V Pronin
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Виктор ПРОНИН

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *